«Шаги Командора» (второй элемент заглавия) текст. Предисловие-посвящение текст
Второй компонент заглавия совпадает с названием одного из самых загадочных стихотворений А. А. Блока «Шаги командора». Вен. Ерофеев далек от того, чтобы следовать абсолютно оригинальной блоковской версии сюжета. Здесьон гораздо ближе к традиции - «Каменному гостю» А. С. Пушкина (о чем неоднократно писали), но еще в большей степени «Дон Жуану» А. К. Толстого, в свою очередь испытавшему влияние «символической формы драмы-мистерии» Гете [7: 478]. При очевидно высокой степени трансформации инварианта донжуановского сюжета и литературных претекстов, в ВНШК сохраняется его сюжетно-композиционное ядро, а повторяемость ключевых мотивов, ключая и вербальную, подчеркивает эту интертекстуальную связь. Отдельно стоит вопрос о межтекстовых связях ключевых претекстов ВНШК между собой.
Любовный треугольник - константа архетипического сюжета о Дон Жуане и его литературных актуализаций. Несмотря на то, что выяснению любовных отношений Гуревича и Натали посвящен почти весь ІІІ акт, Вен. Ерофеев придерживается того направления «европейского мифа о Дон Жуане» (и его русских реализаций), где «на первый план» выдвигается «идея расплаты» [2: 136], а похождения севильского повесы подчиняются идее «гордого бунта героя, сознательно и неуклонно идущего к трагическому финалу» [2: 137].
Как и в случае с «Вальпургиевой ночью», второй компонент заглавия повторяется, хотя всего один раз и притом травестийно, в одной из сильных позиций текста - финале, на который в конечном счете всегда ориентировано действие. В реплике Гуревича содержится его самоидентификация как Командора (см. табл. 3, мотив 2), осуществляется окончательный переход от карнавально-трагической актуализации к почти однозначно трагической, сконцентрированной в семантике возмездия. Связь со стихотворением А. Блока проявляется главным образом на уровне концептуализации `возмездия', вершителем которого выступает Командор. Напомним, что стихотворение «Шаги командора» входит в цикл «Возмездие» и вместе с одноименной поэмой участвует в объективации `возмездия' как главного концепта 3-й книги А. А. Блока. Об этом писал выдающийся блоковед Д. Е. Максимов:
«Желание найти в хаосе строй, “космос” привело Блока к открытию того, в чем он видел “одну из мировых истин” и что было понято им как закон возмездия, который, как представлялось Блоку, управляет человеческой судьбой и вносит в скопление неосмысленных фактов стихийной жизни момент осмысленности, подобие справедливости» [14: 61]. «Основной чертой лирической позиции зрелого Блока является противостояние “страшному миру”» [14: 109].
Таблица 3. Донжуановские мотивы в ВНШК - тексты -доноры (мотивика, словесные маркеры)
|
ВНШК |
А. Блок «Шаги командора» |
Другие тексты-доноры |
|
|
1. Приглашение соперника на ужин. Медбрат Боренька приглашает Гуревича «пожаловать» к нему на ужин», «вернее, на маевку», если тот «вечером» «не загнется от сульфазина» Ужин в присутствии объекта соперничества. «Натали сама будет стол сервировать. » (ІІ акт) |
1а. Дон Жуан приглашает на ужин статую Командора: «Ты звал меня на ужин. / Я пришел. А ты готов?» Донна Анна спит «в могиле» |
1.2а. А. С. Пушкин «Каменный гость». Дон Гуан приказывает Лепорелло пригласить на ужин статую супруга: «Проси ее пожаловать ко мне - / Нет, не ко мне - а к Доне Анне, завтра». Многократное варьирование мотива. 1.2б. А. К. Толстой «Дон Жуан» Дон Жуан - Лепорелло: «Зови его ко мне на ужин завтра!». 5-кратное варьирование мотива |
|
|
2. Согласие прийти на ужин, кивок головой (повторяется 3 раза). «Гуревич: <.> Сказал, что буду. / Головой кивнул. / <...>Нашел с кем дон-хуанствовать, стервец! / <.> О, этот боров нынче же, к рассвету, / Услышит Командоровышаги!» (V акт) |
2а. (см. также 1а) «На вопрос жестокий нет ответа, / Нет ответа - тишина» |
2.1а. А. С. Пушкин. «Каменный гость». «Лепорелло. Она. ей-ей, она кивнула!» 2-кратное повторение мотива кивка статуи. 2.1 б. А. К. Толстой «Дон Жуан». «Статуя кивает» |
|
|
3. Появление соперника на ужине. Гуревич: «Ты звал меня на ужин. Мордоворот, так я - к завтраку <.> Я доберусь до тебя, я приду на завтрак.» (Vакт) |
3а. «Тихими, тяжелыми шагами / В дом вступает Командор» |
3.1а. А. С. Пушкин «Каменный гость». «Входит статуя командора». «Статуя. Я на зов явился». 3.1 б. А. К. Толстой «Дон Жуан» «Статуя. Ты звал меня на ужин, дон Жуан, - / Я здесь». |
|
|
4. Предсмерные минуты Гуревича. Ослепление. «И я почти ничего не вижу. » (V акт). (См. также цит. 7). Боренька избивает Гуревича |
4.2а. А. С. Пушкин «Каменный гость». «Дон Гуан: Я гибну - кончено - о Дона Анна!» «Проваливаются». 4.2б. А. К. Толстой «Дон Жуан». «Дон Жуан. Что за черт! / Я, кажется, не пьян, а вижу мутно. / Спирается дыханье, / Бьются жилы, / Рассудок мой туманится». «В ушах шумит. / Темнеет зренье! «Статуя (касаясь рукой Дон Жуана). Погибни ж, червь!» |
В ВНШК `возмездие' вербализуется в сильных позициях текста - ІV (кульминация действия) и Vакте (развязка) [13] - сначала в синониме «воздаяние» (цит. 5 и 6), а затем как прямой номинант в финале (цит. 7).
«Стасик. <.> Когда, наконец, закончится сползание к ядерной катастрофе? Почему Божество медлит с воздаянием? И вообще - когда эти поляки перестанут нам мозги ебать?! Ведь жизнь и без того - так коротка.» (ЗП: 313).
В V акте, после реплики Стасика («Рожденные под знаком качества пути не помнят своего. Но мы - отребье человечества - забыть не в силах!»), Гуревич вдохновенно продолжает:
«Близятся сроки Воздаяния! Выпьем по махонькой, дорогие собратья, чтобы приблизить эти строки!..» (ЗП: 336).
Травестированные строки из стихотворения А. Блока «Рожденные в года глухие.» (цикл «Родина», 3-я книга) - еще один маркер интертекстуальной связи ВНШК с поэзией А. Блока. С его помощью блоковский концепт `поколение' вовлекается в концептуальное поле `возмездия' ВНШК и насыщается понятными для современников Вен. Ерофеева аллюзиями на социопсихологический контекст эпохи и его поколение («застой» или «безвременье» брежневского и послебрежневского периодов, сравнимые с блоковским «беспутьем»).
И, наконец, в завершающей сцене V акта:
(7) «Гуревич (Бореньке. - Н. Ч). Ведь не может же быть, Натали, чтобы все так и оставалось<...> Боже, не дай до конца ослепнуть. Прежде исполнения возмездия» (ЗП: 342).
Подобно А. А. Блоку, `возмездие' у Вен. Ерофеева понимается как акт справедливости и действенного противостояния злу. Кроме того, `возмездие' в ВНШК концептуализируется как сопровождаемое восторгом самоуничтожение мстителя, близкое пушкинскому «Пиру во время чумы»: «Есть упоение в бою / И бездны мрачной на краю...».
Переход от доминирующей травестийной вербализации `возмездия' (см. цитаты 5 и 6) к преимущественно трагической (цитата 7) - еще одно проявление отмеченной общетекстовой страте - гии автора, относящейся не только к ВНШК, но и к трилогии в целом. Об этом пишет автор в предисловии-посвящении к ВНШК: «Первая ночь, “Ночь на Ивана Купала” <.> обещает быть самой веселой и самой гибельной для всех ее персонажей» (ЗП: 267). Говоря о замысле ВНШК, автор повторяет эту мысль: «Решил, отчего бы не написать классическую пьесу, только сделать очень смешно и в финале героев ухайдокать, а подонков оставить - это понятно нашему человеку» [13]. Все сказанное, на первый взгляд, расходится с авторским определением ВНШК как «трагедии», во всяком случае в современном ее понимании. В связи с серьезностью этого вопроса отметим лишь, что «идеальный адресат» ВНШК В. С. Муравьев усматривал в ней «трагедию (или трагикомедию) античного толка» [15: 11]. Идею древнегреческих истоков комического в ВНШК более подробно развивает в своей монографии А. Н. Безруков [3: 170].
Степень оправданности прогнозов, связанных с донжуановским компонентом заглавия, можно проверить по табл. 3, дополнив ее комментарием, касающимся персонажей-антагонистов (Гуревича и Бореньки-Мордоворота). Их индивидуально-авторское преобразование включает редукцию и частичную деконструкцию их структуры, обмен элементами и функциями между персонажами, карнавально-трагическую их актуализацию. Так, Гуревич в своей главной функции - Командор, гибнущий один, а не вместе со своим противником, как в претекстах и архетипе. В то же время он травестированный Дон Жуан. Боренька - редуцированный и вульгаризированный образ Дон Жуана, приглашающего Командора на ужин и безнаказанно убивающий его. Таким образом, первоначальное ожидание канонической развязки донжуановского сюжета в ВНШК не оправдывается: справедливость (возмездие) так и не торжествует - гибнет не «страшный мир», а посмевшие ему противостоять жертвы. Впрочем, на это нацеливает предисловие-посвящение (см. слова автора о переходе веселья в гибель), которое выполняет «свою наиболее важную функцию» - заявить об интенции автора, выраженной в том числе в его «интерпретации текста» [29: 221].
В двух из донжуановских претекстов ВНШК - «Каменном госте» и особенно драме А. К. Толстого - происходит контаминация донжуановского и фаустианского сюжетов [2: 139-140], [7: 478], которой преднамеренно или нет следует автор. Жажда идеала, одержимость идеей, авантюризм, смелость, веселость, талант, артистичность, ироничность и т. д. объединяют Дон Жуана и Фауста в текстах-донорах ВНШК. Несмотря на их игровую трансформацию, они просматриваются и в образе Гуревича [24]. Что касается наложения двух сюжетно-композиционных схем в ВНШК, то в первую очередь об этом сигнализируют мотив слепоты с последующей гибелью главного героя и матрица «преступление и наказание», присутствующие также в донжуановских и фаустианских претекстах трагедии. Примечательно, что знаками этой контаминации могут быть травестированные мотивы, а также словесные аллюзии, вплоть до цитат, относящиеся к другим, второстепенным для ВНШК, донжуановским и фаустианским претекстам. Таковыми являются в первую очередь «Дон Жуан» Байрона и «Евгений Онегин» А. С. Пушкина [24: 282-283], «Мастер и Маргарита» М. А. Булгакова, которые, в свою очередь, интертекстуально связаны или друг с другом, как «Евгений Онегин» с байроновской поэмой, или же главными текстами-до- норами, как роман М. А. Булгакова с «Фаустом» Гете [19: 164, 171-172, 281-283, 306-307].
Сочетание в одном заглавии названий двух сюжетов (а также скрывающегося за «Вальпургиевой ночью» фаустианского) - одно из проявлений данной контаминации, или гибридности, если воспользоваться термином постмодернистской эстетики. Таким образом, гибридности заглавия соответствует гибридность самого текста, где три сюжета сливаются в один. Мы бы описали его с использованием интертекста: Гуревич - Командор - Дон Жуан - Фауст - устроитель пира (Вальсингам из «Пира во время чумы» [9], Аристодем из «Пира» Платона» и др.) организует и возглавляет «Вальпургиеву ночь» - «пир во время чумы» - симпосион и одновременно тризну по самому себе и пирующим. Опираясь на анализ текста, выскажем предположение о том, что пояснительный союз или в заглавии трагедии приобретает соединительную функцию, узуально ему не присущую.
Вполне объяснимо, что высокая степень насыщенности ВНШК элементами идеолого-политического дискурса подталкивала исследователей, особенно в первых работах, сосредоточиться в основном на пародировании советского новояза и «обличительном» пафосе трагедии и, соответственно, на толковании заглавия как метафоры советского общества, хаотического состояния его умов, стремления к свободе и ее подавления и пр. Вместе с тем обращение автора к фольклорно-мифологическим архетипам и их литературным реализациям (ретроспекция) подчеркивает другой, вневременной аспект ВНШК, проблематику современность - «вечные» вопросы, присутствующую во всех ключевых текстах - донорах трагедии, в том числе и в «Шагах командора» А. Блока [25: 107-112].
Речь уже шла о том, что интертекст-заглавия, а также информация, содержащаяся в предисловии-посвящении, на первом этапе анализа предлагают вполне определенный вектор декодирования текста и, соответственно, прогноз относительно того, в каком направлении и как будет развертываться текст. Вместе с тем вероятность точного прогноза не всегда столь высока, как может показаться. Примером этого являются взаимоотношения заглавия, посвятительного предисловия и текста ВНШК. Исследование показывает, что преобразования текстов-доноров, заявленных в данной части перитекста, вносят существенные коррективы в первоначальные прогнозы. Главная причина кроется в интертекстуально-игровой модели ВНШК, подразумевающей в том числе манипулятивность по отношению к читателю и толкователю текста.
Заключение
Дальнейшая конкретизация структурно-семантических характеристик перитекста ВНШК и его отношений с текстом возможна лишь после того, как будет завершено толкование предисловия-посвящения и проведен анализ других частей - «крохотного послесловия», списка действующих лиц и особенно развернутых ремарок.
Литература
1. Вальпургиева ночь // Энциклопедический словарь / Под ред. проф. И. Е. Андреевского. Издат. Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. Т V (9). СПб.: Семеновская Типо-Литографія, 1891. С. 461.
2. Венедикт Преподобный // Энциклопедический словарь / Под ред. проф. И. Е. Андреевского. Издат. Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. Т VА (10). СПб.: Семеновская Типо-Литографш, 1891. С. 905.
3. Шмелькова Н. А. Последние дни Венедикта Ерофеева. М.: Вагриус, 2002. С. 113.
4. Досточтимый // КартаСлов.Ру [Электронный ресурс]. Режим доступа: www.kartaslov.ru/значение-слова/досточтимый (дата обращения 10.02.2021).
5. Шмелькова Н. А. Последние дни Венедикта Ерофеева. С. 68.