Комическое обыгрывание имени адресата ВНШК, как и имени автора, - знак их смысловой значимости для текста и одно из проявлений его травестийности, подтверждение игрового, иронично-доброжелательного контакта автора со своим «идеальным читателем». Дешифровка имен адресанта и адресата сопровождается выходом в «частный» эпитекст - дружеские связи, мемуары, контекст написания трагедии и пр.
Заглавие ВНШК, текст
Поскольку обзор работ, посвященных заглавию художественного текста, обстоятельно представлен во многих исследованиях, остановимся на важнейших для нашего анализа моментах. И. Р. Гальперин указывает на своеобразное сочетание в заглавии двух функций - «номинации (эксплицитно)» и «предикации (имплицитно)» [4: 133]. Для И. В. Арнольд заглавие, подобно «имени собственному», «индивидуализирует тот текст, которому принадлежит, выделяет его в ряду всех других текстов» [1: 224].
Одна из первостепенных задач нашего исследования - изучение «особенностей связи» заглавия «с сюжетом и вообще содержанием художественного произведения» [1: 226]. Неоднократно отмечалось, что в названии концентрируется смысл текста и содержится ключ к его дешифровке (декодированию) [1: 226], [4: 133], [8: 7]. Заглавие, по словам И. Р. Гальперина, «можно метафорически изобразить в виде закрученной пружины, раскрывающей свои возможности в процессе развертывания» [4: 133]. Таким образом, заглавие - это «компонент художественного произведения, порождающий текст и порожденный текстом» [22]. Движение анализа в обоих направлениях - от заглавия к тексту и обратно - сопровождается одновременной корректировкой полученных результатов. При переходе от названия к тексту особую важность приобретают композиционная функция и функция «стилистической и жанровой организации» - общие для «функции организации читательского восприятия» (как «внешней функции») и «текстообразующей» («внутренней функции») [22]. Последняя проявляется также в способности заглавия, в том числе «силой», «ограничивать текст и наделять его завершенностью» [4: 134].
И. В. Арнольд приходит к выводу, что название текста, наряду с его «эпиграфом, началом и концом», занимает в нем сильную позицию, то есть участвует в «выдвижении» - «специфической организации контекста, обеспечивающей помещение на первый план важнейших смыслов текста как сложного единства суждений и эмоций, как сложной конкретно-образной сущности» [1: 195].
Заглавие обладает проспективной и ретроспективной функцией [4: 134]. Первую еще называют прогностической, «ретроактивной» (М. Риффатер). Двойная ретроспективно-проспективная функция заглавия, по мысли И. Р. Гальперина, «отражает то свойство каждого высказывания, которое, опираясь на известное, устремлено в неизвестное» [4: 134]. С ретроспекцией связаны интертекстуальность и прецедентность, которые мы разграничиваем. В последнее время изучение аллюзивных и цитатных заглавий, к которым относится и название трагедии Вен. Ерофеева, выделилось в отдельную тему. Так, П. А. Становкин определяет заглавие-интертекст как «словные и сверхсловные элементы, имеющие фиксированное положение перед текстом, являющиеся фрагментами “чужого” авторского замысла, либо заимствованные автором из собственных более ранних произведений, организующие ассоциативно-семантическую сеть художественного текста в соответствии с авторским замыслом и органично вписывающиеся в текст-реципиент с установкой на определенный коммуникативно-прагматический эффект» [20: 74].
Заглавия-интертексты и те, что ориентированы на прецеденты, теоретически должны максимально программировать текст и делать его для читателя более предсказуемым, нежели другие типы названий. Как минимум они обозначают точку отсчета для адресата. Очевидно, ответ на то, каким образом заглавие как «имплицитно сжатая СКИ (содержательно-концептуальная информация. - Н. Ч)» [4: 134] будет развертываться в тексте и как будет им корректироваться, даст конкретный анализ.
Заглавие взаимодействует с другими элементами перитекста, которые, в свою очередь, также занимают сильные позиции в тексте (здесь мы не уточняем их место в данной иерархии) и связаны с ним.
«Вальпургиева ночь, или Шаги Командора»: характеристика названия
Название трагедии Вен. Ерофеева структурно принадлежит к двойным заглавиям, то есть таким, в которых оба элемента, как правило, связаны друг с другом пояснительным союзом (чаще всего это или), реже - бессоюзно. Удвоение заглавий текстов, как полагал С. Д. Кржижановский, продиктовано стремлением автора «озаглавить до конца, дать максимум определенности» тому, что содержится в тексте [8: 7] и что от него ожидается.
По наблюдениям А. В. Ламзиной, двойной заголовок - «опознавательный знак эпохи Просвещения» [10: 69]. В русской литературе двойные заглавия были распространены в конце ХУШ - начале XIX века, а позже - спорадично, например, у почитаемого Вен. Ерофеевым Н. В. Гоголя. Возвращение к ним в отечественной литературе конца ХХ - начала ХХІ века [22] с основанием можно считать стилизацией как одним из проявлений постмодернистской интертекстуальности, в высшей степени присущей Вен. Ерофееву. Очевиден цитатно-аллюзивный характер названий ерофеевской трилогии, о которой автор пишет в посвятительном предисловии. Первая часть - «“Ночь на Ивана Купала” (или проще “Диссиденты”» (ЗП: 267), публикуемая обычно под названием «Диссиденты, или Фанни Каплан», и третья - «Ночь перед Рождеством» - отсылают к заглавиям повестей из «Вечеров на хуторе близ Диканьки» Н. В. Гоголя, вторая, о которой идет речь, - к «Фаусту» Гете и «Шагам командора» А. Блока. Двусоставность названий также указывает на Н. В. Гоголя (см., например, «Басаврюк, или Вечер накануне Ивана Купалы», «Майская ночь, или Утопленница», « Похождения Чичикова, или Мертвые души»). Дополнительным аргументом является то, что именно гоголевская поэма-травелог послужила жанровой моделью для «Москвы - Петушков».
При изучении информативной функции заглавия И. В. Арнольд предлагает «принять во внимание пять основных пунктов любого сообщения: “Кто?”, “Где?”, “Когда?”, “Что делает?”, “Что из этого следует?”» [1: 228]. В заглавии-интертексте ВНШК уже содержатся предположительные ответы на эти вопросы, подсказанные текстами- донорами.
«Вальпургиева ночь» (первый элемент заглавия) текст
Показательно включение обеих частей двойного заглавия в текст. Так, первый компонент повторяется трижды: сначала буквально (цит. 2), затем вариативно - в форме несогласованного определения (цит. 3) и, наконец, как травестийный перифраз (цит. 4). Есть ли здесь какая-либо закономерность?
Угроза Гуревича «взорвать» «их» (Бореньку- Мордоворота и персонал) во ІІ акте повторяется и в ІІІ акте, где герой заявляет о себе как авторе, режиссере и главном действующем лице предстоящего события-текста:
Я нынче ночью разорву в клочки
Трагедию, где под запретом ямбы.
Короче, я взрываю этот дом! (ЗП: 307)
И далее:
Сегодня же ночь с 30 апреля на 1 мая. Ночь Вальпургии, сестры Святого Венедикта. А эта ночь с конца восьмого века начиная, всегда знаменовалась чем-нибудь устрашающим и чудодейственным. И с участием Сатаны. Не знаю, состоится ли сегодня шабаш, но что-нибудь да состоится?!... (ЗП: 307).
В данном фрагменте «Вальпургиева ночь» - интертекстема, источником которой является статья из словаря Брокгауза и Ефрона (см. табл. 1). Преднамеренная замена св. Вилибальда на св. Венедикта, о которой уже упоминалось, демонстрирует вторжение окказионально-игрового и манипулятивного начала.
В ІУ акте ремарка фиксирует начало траве - стийной концептуализации «интертекстуального фрейма» (У. Эко), точнее фрейма-сценария, `Вальпургиева ночь' как пирушки в психлечеб-нице. Закрепляется функция Гуревича как ее автора, режиссера и исполнителя главной роли:
«Гуревич, в сущности, начинает Вальпургиеву ночь. Наливает рюмаху. Внюхивается, до отказа морщится, проглатывает» (ЗП: 316).
Заголовочный компонент «Вальпургиева ночь» представлен и в заключительном V акте - «трагедийной развязке с выносом трупов и духовным прозрением героя» [9]:
«Прохоров. Мы отмечаем сегодня вальпургиево праздненство силы, красоты и грации! А Первомай пусть отмечают не нормальные люди, а нас обслуживающий персонал! Ха-ха! Танцуют все! Белый танец! Алеха!» (ЗП: 328).
Стартовые возможности травестирования `Вальпургиевой ночи' и `Первого мая' обусловлены их общей временной приуроченностью, акцентированной в тексте (см. цит. 2). Последующая концептуализация двух гетерогенных концептов осуществляется как игра с их понятийными, образными и оценочными слоями и компонентами (субъектами, действиями, словесными единицами, включительно интертекстуального происхождения и пр.). В ней задействована афатическая речь, которую автор использует одновременно и как миметическое средство, и как художественный прием моделирования мира [27]. Вербализаторами комического выступают: советский спортивный лозунг (Спартакиада и т. д. - праздник силы / молодости, красоты!), лексемы «празднество» (устар., книж.) и «грация». Обмен субъектами двух фреймов-сценариев продолжает их карна- вализацию. Далее на этой основе выстраивается серия важнейших для ВНШК оппозиций: свои - чужие, норма - аномалия, жизнь - смерть, живой обряд - мертвый ритуал.
Помимо повторения, связь первой части заглавия с текстом подчеркивается тем, что высказывания, ее содержащие, размещаются в «сюжетно-кульминационных точках литературного текста» [22].
Если одним из первых прогнозируемых слов-ассоциатов «Вальпургиевой ночи» предполагается шабаш или его синонимы (вакханалия, свистопляска, пирушка и пр.), то текстом-ассоциатом (при наличии у читателя должного тезауруса) - так называемая «романтическая» «Вальпургиева ночь» из 1-й части «Фауста» Гете. К сожалению, зачастую (за исключением, например, В. Кривулина [9]) игнорируется «классическая» «Вальпургиева ночь» во 2-й, гораздо менее известной, части «Фауста». Выше упоминался еще один претекст - статья о Вальпургиевой ночи в «Энциклопедии Брокгауза и Ефрона». По мнению автора статьи, Гете первым «ввел это поверье» в свою версию фаустианского сюжета. Некоторые исследователи, вероятно спровоцированные совпадением названий, полагают, что среди текстов-доноров ВНШК был роман «Вальпургиева ночь» (1917) писателя-экспрессиониста Густава Май- ринка [3: 167], [18: 332], однако доказательств данной межтекстовой связи не приводится.
Ниже представлена таблица интертекстуальных мотивов ерофеевской «Вальпургиевой ночи» и их источников. Помимо тех, что прогнозируются уже на начальном этапе анализа, в нее включены претексты, актуализация которых в ВНШК обнаруживается на более продвинутых стадиях исследования. Оговоримся, что подробное рассмотрение форм введения претекстов в ВНШК отклонило бы нас от главной темы.
Таблица 1. «Вальпургиева ночь» в ВНШК - тексты -доноры (мотивика)
|
ВНШК |
«Фауст» Гете, Брокгауз - Ефрон |
Другие тексты-доноры |
|
|
1. Канун 1-го Мая (Вальпургиева ночь) в психбольнице. Пир в палате № 3 с метиловым спиртом, песнями, плясками и состязаниями в речах (ІУ и V акты). Организаторы пира - Гуревич и Прохоров (Wи V акты) |
1.1а. Гете «Фауст», 1-я ч. Вальпургиева ночь. Шабаш ведьм на горе Брокен, куда прибывают Фауст и Мефистофель. 1.1б. ст. «Вальпургиева ночь» (см. примечания 1, 11). Нечистая сила готовится «песнями и плясками» «встретить 1-е мая» |
1.2а. М. А. Булгаков «Мастер и Маргарита». «Великий бал у Сатаны»; « шабаш» в «нехорошей квартире», среди претекстов которых «Фауст» Гете [19: 164-166]. 1.2б. Платон «Пир» (античный симпосион). 1.2в. А. С. Пушкин «Пир во время чумы» |
|
|
2. Ослепление и смерть героя. Первоначально случайное, а затем обдуманное отравление пациентов метиловым спиртом, их смерть; ослепление и смерть Гуревича. Предсмертная встреча Гуревича с бывшей возлюбленной - медсестрой Натали (V акт) |
2.1а. Гете «Фауст», 2-я ч. (« классическая» «Вальпургиева ночь»). Воображаемая встреча Фауста с идеалом женщины - Еленой древнегреческого мифа. Забота своим дуновением ослепляет Фауста перед его смертью |
2.2а. А. К. Толстой «Дон Жуан», А. С. Пушкин «Каменный гость». Дон Жуан в присутствии Донны Анны перед смертью теряет зрение. 2.2б. Софокл «Царь Эдип». Самоослепление Эдипа |
Главная причина, по которой Вальпургиева ночь была избрана метафорой сумасшедшего дома (шире - «сумасшедшего универсума», по выражению И. И. Ревзина) и, соответственно, одной из сюжетно-композиционных моделей трагедии, кроется в объединяющей их семантике девиантности. Помимо этого, оба концепта обладают мощным текстопорождающим потенциалом. Достаточно вспомнить «Палату № 6» А. П. Чехова, главы из «Мастера и Маргариты» («Шизофрения, как и было сказано», «Поединок между профессором и поэтом»), из современных Вен. Ерофееву авторов - «Синенький скромный платочек» Юза Алешковского, поэму И. Бродского «Горбунов и Горчаков». С одними из этих текстов ВНШК связана типологическими совпадениями, с другими - интертекстуально [17], [23].
Сравнению «Вальпургиевой ночи» Вен. Ерофеева с гетевскими «Вальпургиевыми ночами» неизбежно сопутствует проверка ВНШК на интертекстуальную связь с фаустианским сюжетом у Гете. Можно сказать, что «Вальпургиева ночь», ассоциативно отсылающая к «Фаусту» Гете, выступает как его метонимия. Добавим, что аллюзии на оперу Ш. Гуно, следы которой есть в «Москве - Петушках», - отдельная тема.
Таблица 2. Фаустианские мотивы в ВНШК - «Фауст» Гете
|
ВНШК |
«Фауст» Гете |
|
|
1. Напиток. Его функции. Гуревич ищет «облегчающее средство» после укола «сульфы». Прохоров рекомендует «стопарьводяры» или «чистый спирт» (ІІ акт) |
1а. Мефистофель предлагает Фаусту в обмен на подчинение эликсир молодости и жизни, расширяющий границы познания |
|
|
2. Кража ключей - добывание эликсира. Прохоров советует Гуревичу украсть «чистый спирт» из процедурного кабинета. Гуревич крадет из кармана Натали ключи от шкафчика в процедурной, а затем «почти ведерной емкости бутыль» со спиртом, как выясняется позже, метиловым (ІІІ акт) |
2а. Мефистофель предлагает Фаусту усыпить смотрителя и взять у него ключи от темницы, где сидит Маргарита, чтобы спасти ее. Фауст крадет ключи |
|
|
3. Поглощение эликсира и преображение героя. Гуревич и другие пациенты палаты № 3 пьют спирт и вдохновляются, а затем отравляются и умирают (ІV-Vакты) |
3а. На кухне у ведьмы во время колдовского обряда Фауст пьет волшебное снадобье из чаши и преображается |
Главным маркером интертекстуальной связи с «Фаустом» выступает чудодейственный напиток (мотивы 1 и 3). Эликсир молодости и дара познания у Гете трансформируется в метиловый спирт - не только травестированный эликсир, но и яд в ВНШК. Соответственно актуализация других элементов претекста осуществляется с попеременным доминированием карнавального и трагического начала. В отличие от связанных с эликсиром мотивов, в мотиве кражи ключей (2) нет системы указателей именно на «Фауста», как, впрочем, и на такие, иногда упоминаемые тексты-доноры, как, например, «Скупой рыцарь» А. С. Пушкина, миф о Прометее и пр. К ним мы бы отнесли те мотивы из «Мастера и Маргариты» М. А. Булгакова, где Мастер, попав в «знаменитую психиатрическую клинику», крадет «связки ключей» от больничной палаты. Напомним, что кража ключей - литературный топос, восходящий к фольклорно-мифологическому мотиву/сюжету о добывании трикстером жизненно необходимого объекта или субъекта. Постмодернистская игра в ВНШК, проявляющаяся в совокупности таких приемов, как обнуление или редукция ряда прототипических мотивов, деструкция, пересемантизация и перекомбинация элементов тех, что усвоены текстом-реципиентом и т. д., затрудняет, а иногда делает невозможным, да и ненужным точную атрибуцию источников. Исключение, как правило, составляют те случаи, когда есть словесные маркеры, указывающие на совсем определенный текст-донор.