«Вальпургиева ночь, или шаги командора» Вен. Ерофеева: паратекст, текст
Наталья Григорьевна Черняева
Наталья Григорьевна Черняева кандидат филологических наук, доцент кафедры славянских языков Департамента иностранных языков Экономический университет - Варна (Варна, Болгария)
Аннотация. Проанализированы некоторые структурные элементы паратекста «Вальпургиевой ночи, или Шагов Командора» Вен. Ерофеева (заглавие, имя автора, частично - посвящение-предисловие), а также их взаимосвязи с текстом. Двойное заглавие - интертекст трагедии - знак ее интертекстуально-игрового характера. Сравнение ключевых текстов-доноров - «Фауста» Гете (в том числе его «Вальпургиевых ночей») и «Шагов Командора» А. Блока - с текстом-реципиентом свидетельствует об избирательном подходе автора не только к указанным двум, но и к другим вероятным претекстам, в которых актуализируются данные архетипические сюжеты. Их преобразование в трагедии осуществляется в травестийном режиме. Анализ интертекстем позволяет проверить первоначальные гипотезы относительно семантики и функций заглавия. Помощь в этом оказывает посвятительное предисловие, где в зашифрованном виде представлено имя адресата трагедии, ее «идеального» читателя и критика. Дешифровка имени и выяснение личности адресата дает представление о характере коммуникации, подтверждает установку автора на игровую интертекстуальную модель. Показательно, что связь указанных элементов паратекста с текстом проявляется также и в том, что заглавие, имя автора и адресата в той или иной форме включены в текст.
Ключевые слова: Вен. Ерофеев, «Вальпургиева ночь, или Шаги Командора», взаимодействие паратекста и текста, интертекстуальность
WALPURGIS NIGHT, OR THE STEPS OF THE COMMANDER BY VENEDIKT EROFEEV: PARATEXT, TEXT
Natalia G. Chernyaeva, Cand. Sc. (Philology), Associate Professor, University of Economics - Varna (Varna, Bulgaria)
Abstract. The article examines the structural elements of the paratext of Venedikt Erofeev's play Walpurgis Night, or the Steps of the Commander (including the title, the author's name and partly the dedication preface), as well as their interrelation with the text of the play. The double intertextual title of the tragedy is a sign of its intertextual game nature. The comparison of the key donor texts - Goethe's Faust(including its Walpurgis Night scene) and Alexander Blok's poem “The Steps of the Commander” - with the recipient text testifies to Erofeev's selective approach not only towards these two texts, but also towards other probable pre-texts, in which the studied archetypal plots are actualized. Their transformation in the tragedy is carried out in a travesty mode. The analysis of the intertextems enables to test the initial hypotheses about the semantics and functions of the title. This task is facilitated by the dedication preface, which presents the name of the addressee of the tragedy, its “ideal” reader and critic, in encrypted form. Deciphering the name and clarifying the addressee's identity gives an idea of the nature of communication and confirms the author's orientation towards the game intertextual model. It is significant that the connection between the mentioned paratext elements and the text itself is also manifested in the fact that the title, the author's name and the addressee's name are included in the text in one form or another.
Keywords:Venedikt Erofeev, Walpurgis Night, or the Steps of the Commander, paratext and text interaction, in- tertextuality
Введение
Анализ паратекста «Вальпургиевой ночи, или Шагов Командора» (далее - ВНШК) Вен. Ерофеева - часть работы по созданию реального и концепционного комментария к трагедии, а в итоге - адекватной тексту филологической интерпретации. Оговоримся, что ВНШК рассматривается как литературный текст на преддраматургической стадии его реализации.
Термины «паратекстуальность» и «паратекст» разработаны известным французским литературоведом Ж. Женеттом, считающим своим предшественником Ж.-М. Томассо. К паратекстуальным элементам Ж. Женетт относит «заглавие, подзаголовок, промежуточные заглавия; предисловия, послесловия, обращения к читателю, вступительное слово и т. д.; маргиналии, сноски, примечания в конце; эпиграфы; иллюстрации; четвертую страницу обложки (т. е. издательскую аннотацию. - Н. Ч); клапан суперобложки, суперобложку и многие другие типы дополнительных обозначений» [28: 9].
В дальнейшим, в книге «Пороги» (1987), руководствуясь критерием близости - удаленности от текста, исследователь подразделил паратекст на «перитекст» и «эпитекст» [29]. «Перитекст» объединяет «издательский перитекст», имя автора, заглавие произведения и названия глав, а также других элементов, «вставленных в текстовые промежутки»; посвящения и дарственные надписи, эпиграфы, авторское предисловие, прочие предисловия, заметки [29: УІІ-ІХ, 5]. Все, что «внетома», - это «публичный» и «частный» эпитексты (интервью, беседы с автором, письма, дневники и т. д.) [29: Х]. Следовательно, «паратекст = перитекст + эпитекст» [29: 5]. Предпочтение, которое мы отдаем терминам «паратекст» и «паратекстуальность», объясняется несколькими причинами. Во-первых, тем, что вместе с другими терминами Ж. Женетта - «метатекстуальность», «гипертекстуальность», «архитекстуальность» и «интертекстуальность» [28: 8-12] - они входят в более широкое понятие «транстекстуальность», то есть «всего того, что связывает его (то есть данный текст. - Н. Ч) явно или скрыто с другими текстами» [28: 7]. Ж. Женетт подчеркивает, что виды транстекстуальности «не следует рассматривать как непроницаемые классы» [28: 14]. Во-вторых, в отечественном литературоведении нет термина, синонимичного паратексту, а такие понятия, как рамка, рамочная конструкция, затекстовой контекст, заголовочно-финальный комплекс текста, затекстовые / околотекстовые элементы, заголовочный комплекс, не полностью совпадают с перитекстом. Поскольку употребление этого термина еще не стало традицией, мы предпочли вынести в заглавие статьи более известный термин «паратекст». Помимо указанных словесных элементов, к паратексту (точнее - перитексту) в драматургии относятся: список действующих лиц и их описание, указания на место и время действия, различного рода ремарки. В ВНШК к ним добавляются: авторское указание на жанр, «посвятительное предисловие» / «предисловие с посвящением» / «посвящение- предисловие» (термины Ж. Женетта), время написания трагедии, послесловие (« Крохотное послесловие»). Здесь мы ограничимся анализом заглавия, имени автора, частично «посвятительного предисловия» и жанрового подзаголовка, рассматривая их как часть авторского сообщения в коммуникативном акте. Взаимосвязь всех этих элементов заставляет периодически нарушать строгую последовательность их анализа и выходить за пределы перитекста в эпитекст. Как отмечает С. О. Носов, паратекст управляет «процессом чтения или постановки текста драмы», являясь «одним из важных средств создания художественного мира драматического произведения, а также его интерпретации» [16].
Имя автора и «частного адресата» (Ж. Женетт) ВНШК, текст
заглавие интертекстуальный художественный
Как автор Вен. Ерофеев выступает вполне традиционно, то есть под своим именем, а не под псевдонимом или безымянно [29: 37-54]. Интересно другое: он зашифровывает свое имя в одной из реплик Гуревича, где впервые упоминается Вальпургиева ночь и братом св. Вальпургии назван св. Венедикт. Между тем в «Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона» - одном из самых любимых автором источников разнообразных сведений - брат св. Вальпургии - св. Вилибальд, а память «Венедикта (или Бенедикта. - Н. Ч) преподобного, родом из Нурсии», который «подвизался в уединении» и «умер в 544 г.», «празднуется 14-го марта», по новому стилю - 27 марта. По свидетельству Н. Шмельковой, празднование Дня св. Венедикта, то есть «Веничкиных именин» (Вен. Ерофеева в шутку называли Бенедиктом и Беном), стало в кругу писателя традицией, но 27 марта 1988 года его отмечали в больнице, куда перед операцией положили Вен. Ерофеева. Типичная для автора звуковая игра Венедикт - Вилибальд, притом несравненно более изощренная и скрытая, нежели аграмматизм Веничка в «Москве - Петушках», и в том, и в другом тексте исполняет информативную и манипулятивную функции. Как и в знаменитой поэме, включение имени автора в текст сигнализирует об автобиографичности как главного героя, так и фабулы, что подтверждают история написания ВНШК и свидетельства близких автора. В разговоре от 17 февраля 1985 года на вопрос Н. Шмельковой, что же натолкнуло его на сюжет трагедии, Вен. Ерофеев рассказал, «что не так давно пребывал в “Кащенко”, наблюдал, как на 1-е Мая для больных мужского и женского отделения устроили вечер танцев - первое, что и натолкнуло». Несмотря на то, что автобиографичность не является чем-то новым в литературе, но именно в творчестве Вен. Ерофееева и некоторых его современников, в особенности С. Довлатова, она приобрела манипулятивно-игровой характер. По мнению И. Н. Сухих, именно Вен. Ерофеев был зачинателем такого рода провокационной «поэтики псевдокументализма» [21: 252] последних десятилетий ХХ века в России.
Поскольку наряду с каноническим автором-адресантом в паратексте ВНШК присутствует, хотя и в зашифрованной форме (см. далее), адресат сообщения, кратко остановимся на характере данной коммуникации. Вслед за Р. О. Якобсоном принято считать, что, помимо воспринимаемого адресатом контекста, для адекватного восприятия сообщения необходимо, чтобы код «полностью или хотя бы частично» был «общим для адресанта и адресата» [26: 198]. Это открывает возможность, опираясь на авторский код (идиостиль), прогнозировать тип «идеального читателя», способного декодировать авторское послание и, следуя в обратном направлении, уточнить характер сообщения. Само по себе указание на конкретного адресата, как в ВНШК, так и в «Москве - Петушках», - знак его важности для автора.
По общему мнению, игра между разнородными и даже несовместимыми дискурсами («высокой» и «низкой» культурой, советским новоязом) и внутри каждого из них, парадоксальное сочетание серьезного и карнавального определяют идиостиль Вен. Ерофеева [12: 156-158], [18: 332-344]. Многообразие игровых форм, в особенности тех, что основаны на интертекстуальности, дает основание считать Вен. Ерофеева одним из первых русских постмодернистов. В то же время обращение к истокам поэтики Вен. Ерофеева позволяет оценивать ее и как сюрреалистическую [5], [21: 250], в том числе отсылающую к обэриутам [21: 250].
Адресат сообщения закодирован в посвящении-предисловии, ориентированном на образцы ХІХ века. Тогда, по словам Ж. Женетта, посвятительное предисловие, унаследованное от предыдущих веков, сохранилось «практически лишь благодаря своей функции предисловия», а «его адресатом легко» становился «собрат по перу или мэтр, способный оценить высказанную в посвящении мысль» [6: 197].
Кто же стоит за обращением «Досточтимый Мур!»? Если свою поэму Вен. Ерофеев посвятил Вадиму Тихонову - «ближайшему другу со времен учебы во Владимирском пединституте» и «любимому первенцу», то есть «одному из первых читателей поэмы, воспринявшему ее»5, то драматическую трилогию - Владимиру Сергеевичу Муравьеву, дружеское прозвище которого было Мур. В. С. Муравьев (19392001) - филолог, литературовед, переводчик с английского языка, сотрудник Всесоюзной государственной библиотеки иностранной литературы, «старинный друг» Вен. Ерофеева и его «наставник по университету» (МГУ)6. В то же время Мурмаркер интертекстуальности, аллюзивное имя, созвучное кличке кота Мурра из романа Э. Т. А. Гофмана «Житейские воззрения кота Мурра». Предполагаем, что автор рассчитывал на эту ассоциацию. Отсылка к Гофману, писателю и музыканту, может намекать и на сложный игровой характер текста, достойный иронической фантазии немецкого романтика, и на значимость музыкального начала в ВНШК, что подтверждается соответствующими ремарками и «Крохотным послесловием».
Досточтимый - не просто синоним глубокоуважаемого. В католицизме это venerabilis (слуга Божий), соответствующий чину преподобного в православии. Отметим, что «досточтимый» В. С. Муравьев был католиком и стал «крестным папенькой» Вен. Ерофеева, незадолго до смерти принявшего католицизм.
Индивидуальный, игровой, аллюзивно-стилизованный характер посвятительной формулы, ее расположение в начале высказывания, то есть в сильной позиции, определяет модель, по которой развертывается посвящение-предисловие. Далее следует тема «идеального адресата», которого «эта книга достойна» [6: 206]. Таковым не только читателем, но и критиком был избран В. С. Муравьев: «Отдаю на твой суд, с посвящением тебе, первый свой драматический опыт: “Вальпургиева ночь” (или, если угодно, “Шаги Командора”)». Автор подчеркивает важность для него обратной связи: «Если “Вальпургиева ночь” придется тебе не по вкусу, - я отбрасываю к свиньям собачьим все остальные ночи и сажусь переводить кого-нибудь из нынешних немцев. А ты подскажешь мне, кто из них этого заслуживает» (ЗП: 267).
Есть подтверждение того, что трагедия получила авторитетное одобрение В. С. Муравьева как «первого читателя и маститого литературоведа»: «Пожалуй, это очень даже можно поставить... допустим, в русском театре на Бродвее» (см. гл. 8 в [11]). Воспоминания о среде общения, в которой с детства жил В. С. Муравьев, в том числе и о его незаурядной матери - переводчике и литературоведе И. И. Муравьевой и ее выдающихся мужьях, среди которых Е. М. Мелетинский и Г. С. Померанц, говорят о том, что адресат, без сомнения, обладал «интертекстуальной компетенцией» (Ю. Кристева, У. Эко) и правильным ключом к коду посвященного ему текста. Предисловие В. С. Муравьева к посмертному изданию «Записок психопата» [15] - ответный жест благодарности адресата адресанту. Еще одним, этическим доказательством роли В. С. Муравьева как «идеального читателя» является тот факт, что рукопись ВНШК хранилась именно у него (см. гл. 8 в [11]).
Подобно имени автора, имя адресата также включено в текст, но уже не как прозвище, а как его настоящее имя-отчество, при этом повторяемое несколько раз. Впервые оно появляется в монологе Прохорова, разъясняющего Гуревичу правила жизни в палате № 3 (ІІ акт):
«У нас даже цветной телевизор есть. Кенар с канарейкой. Они только сегодня помалкивают - поскольку завтра Первомай <.> А вон там, повыше, с самого верху - попугай, родом, говорят, из Хиндустана <...>. Молчит, молчит. Но как только пробьет шесть тридцать, - вот ты увидишь, - он начинает, не гнусаво, не металлично, а как-то еще в тыщу раз попугаевее: “Влади-мир Сергеич!... Влади-мир Сергеич! на работу - на работу - на работу - на хуй - на хуй - на хуй - на хуй!” А потом - потом чуток помолчит, для куражу, и снова: “Влади-мир Сергеич! Влади-мир Сергеич! На работу, на работу, (все учащеннее) на работу, на работу, на хуй, на хуй, на хуй, на хуй, на хуй.” И все это ровно в шесть тридцать, можно даже не справляться по курантам и рубиновым звездам.» (ЗП: 290).
Идеальный читатель В. С. Муравьев выступает здесь как метонимия народа, которому адресованы призывы «сверху / свыше». Карнавализация советского ритуала осуществляется путем столкновения официального регистра (ленинского лозунга «За работу, товарищи!», который в СССР можно было увидеть повсюду и в праздники, и в будни) с инвективой. Ассоциативно в парадигму призывов включаются также те, что традиционно несовместимы с указанными выше дискурсами, например, известное напоминание слуги Сен-Симону «Вставайте, граф, вас ждут великие дела!». В конце V акта с теми же словами и к тому же адресату дважды обращается уже «Голос сверху» (ЗП: 342), причем в момент приближения развязки - начала предсмертной агонии Гуревича (сильная текстовая позиция). «Голос сверху» - карнавализация известного по «Москве - Петушкам» мотива голосов «ангелов Господних», то есть типично постмодернистское автоцитирование-автопародирование.