В начале февраля вошли в активную фазу переговоры об обмене военными атташе. 17 февраля коллегия НКИД, очевидно, оформляя решение Политбюро ЦК ВКП(б), постановила принять предложение французского правительства АВП РФ, ф. 0136, оп. 17, п. 159, д. 7, л. 58..
Инициатива, таким образом, принадлежала французам: с ней от лица своей страны выступил посол Ф. Дежан. Принципиальное согласие Кремль дал, но советская сторона выдержала паузу. Де Латр отметил это обстоятельство, информируя 22 февраля Островского о благополучном исходе переговоров“ РГАСПИ, ф. 558, оп. 11, д. 432, л. 61.. Подполковник и его единомышленники, тем не менее, считали, что добились большого успеха. В мае в Париж прибыл военный атташе комбриг С. И. Венцов.
Таким образом, советско-французское военное сотрудничество, стартовавшее в конце 1932 -- начале 1933 г., несло на себе отпечаток тех же противоречий, что и сближение двух стран в политической сфере. Ограничения, стоявшие перед французской стороной, обуславливались удалённостью территории СССР от потенциального театра военных действий в Центральной Европе, его напряжёнными отношениями с Японией, неуверенностью в боеспособности РККА, недоверием к Советам и их идеологии. Однако советская сторона также имела ограничения. Реальный военный союз с Францией или превращение Парижа в первого военного партнера в Европе вместо Германии, как показывает анализ документов, не стояли на повестке дня.
По-видимому, недоверие к буржуазному правительству было не меньшим, чем неприятие французскими политическими кругами большевизма с его разрушительной идеологией. После назначения Литвинова на пост наркома иностранных дел и перехода к политике нормализации отношений с Западом оно смягчилось, приняло скрытые формы, однако не исчезло и сопровождало все попытки активизации двусторонних военных контактов вплоть до начала Второй мировой войны.
Как и во Франции, в СССР вопрос сближения двух стран в военной сфере стал объектом дискуссии на уровне лиц, принимавших основные внешнеполитические решения. Советские дипломаты в Париже, считавшие сближение с Францией приоритетом, рассматривали его как способ активизировать этот процесс и вывести его на качественно новый уровень. Сталин и действовавший от его имени Ворошилов оценивали проблему иначе. Советский лидер «не был полностью привержен какой-либо одной внешнеполитической линии, будь то “умеренной” или “радикальной”. Его личная власть основывалась на развитом прагматизме, отсутствии видимой политической последовательности, готовности поддержать различные взгляды в разные моменты времени... Как кажется, единственной рациональной целью Сталина было избежать ситуации, при которой чёткий набор политических альтернатив ограничил бы его независимость в процессе принятия внешнеполитических решений» Pons S. Stalin and the inevitable war... P. XII..
Выбор в пользу полноценного соглашения с Парижем, имеющего военную составляющую, создавал бы именно такое положение дел. Обмен военными атташе и начало двустороннего сотрудничества в военной сфере потенциально могли бы помочь делу сохранения мира в Европе. Однако значение этого события не следует преувеличивать. Его возможный положительный эффект сдерживался воззрениями военно-политических элит Советского Союза и Третьей республики на ситуацию в мире и место своих стран в нём. Военной дипломатии окружения генерала Вейгана и доверенных лиц Ворошилова преодолеть эти ограничения было не под силу.