Островский обсуждал с французами ряд важных вопросов, в первую очередь -- возможный обмен военными атташе. Он взаимодействовал с группой офицеров и гражданских лиц, связанных с генералом Вейганом. Главную роль в ней играл подполковник де Латр де Тассиньи. Он был энтузиастом советско-французского сближения, считая, что таковое может гарантировать Францию от ренессанса Рапалльской политики и обеспечить ей, как минимум, благожелательный нейтралитет СССР в случае конфликта между Германией и блоком восточноевропейских государств, который поддерживал ПарижDe Lattre de Tassigny J. Ne pas subir. Ecrits 1914--1952. P., 1984. P. 133.. Путь к этому открыло подписание 29 ноября 1932 г. советско-французского пакта о ненападении. По мнению де Латра, сближение в военной сфере (в частности, обмен военными атташе) позволило бы закрепить этот успех. советский французский военный сотрудничество
Де Латр был не чужд определённых амбиций и, разыгрывая «советскую карту», очевидно, пытался не только добиться реализации идей, в обоснованность которых верил, но и укрепить свои позиции в армейских кругах. Его стиль ведения переговоров, во всяком случае, говорит о том, что подполковник вёл и собственную игру. Он старался всячески скрыть принципиальный момент: какая из сторон проявляла большую заинтересованность в ходе переговоров. Это обстоятельство отнюдь не являлось второстепенным на фоне прохладных советско-французских отношений, отягощённых сложным прошлым и взаимными подозрениями. С одной стороны, он докладывал Вейгану, что советские представители изыскивают всяческие способы «ещё сильнее укрепить связь, которая только что была установлена», и, соответственно, интенсифицируют военные переговорыIbid. P. 135.. При этом в разговорах с Островским он расставлял акценты иначе. «Из разговоров с де Латром выяснилось следующее: генеральный штаб во главе с Вейганом поддерживают идею о скорейшем обмене с СССР военными атташе и настаивают на проведении этой идеи в жизнь». Комментируя предположение де Латра, что ведомственные препоны могут отложить обмен военными атташе до лета 1933 г., один из участников переговоров с французской стороны заметил, что Советы вполне могут позволить себе такую отсрочку, однако французской стороне «ждать пять-шесть месяцев никак невозможно»РГАСПИ, ф. 558, on. 11, д. 431, л. 124-125.. Французы также намекали, что альтернативой соглашению с СССР для Парижа может стать сближение с ГерманиейТам же, л. 148.. Эти предупреждения Островский расценивал как попытки его «попугать» и, судя по всему, не считал серьёзными.
В целом, к переговорам с де Латром советская сторона подошла осторожно. Письма Островского Ворошилову свидетельствуют, что вывод об особой заинтересованности Москвы в заключении соглашения о военном сотрудничестве, сделанный подполковником в докладах Вейгану, -- заведомое преувеличение. Сама возможность использовать подполковника для налаживания контакта с военными кругами Франции была осознана, видимо, не раньше ноября 1932 г. Именно этим временем датируется записка Ворошилова Сталину, поданная вместе с копиями донесений Островского и предлагающая «позондировать у Де-Латтра его мнение об обмене воен[ными] атташе»Там же, л. 120..
Советские дипломаты в Париже считали, что Москва может пойти на определённые имиджевые уступки. Французы, по мнению Довгалевского, не готовы взять на себя инициативу в деле запуска формальной процедуры обмена атташе, так как это походило бы «в некотором роде на Каноссу». Советской стороне следовало бы помочь Парижу сохранить лицо и самой сделать первый шаг «в тот или иной момент, который мы сочтём наиболее благоприятным» АВП РФ, ф. 05, оп. 13, п. 94, д. 70, л. 14 об.. Впрочем, с окончательным решением не спешили: настойчивость французов, выступавших как полуофициальные лица, могла вселять определённую настороженность. Параллельно с переговорами, которые велись по линии Островского и через полпредство, во Францию отправилась военная миссия во главе с бывшим начальником Главного артиллерийского управления РККА Б.М. Симоновым. Решение о её отправке приняло Политбюро ЦК ВКП(б). Формально ставилась цель «посещения и ведения переговоров с фирмой Шнейдер--Крезо в отношении дивизионной артиллерии» РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 14, л. 27., однако фактически преследовались более серьёзные цели. Советские дипломаты в переписке отмечали, что Симонов должен был способствовать расширению связей полпредства в военной сфере АВП РФ, ф. 05, оп. 13, п. 94, д. 64, л. 7.. Фактически переговоры о закупке отдельных образцов вооружения, безусловно важные сами по себе, рассматривались как повод для обсуждения советско-французских военных отношений на самом высоком уровне. При этом информация о поездке оказалась ограничена. «Не скрою от Вас неприятного изумления по поводу того, что Полпредство не было поставлено в известность Наркоминделом о миссии представителя военного ведомства, тов. Симонова. Для меня не подлежит сомнению, что Наркоминдел был в курсе этой миссии, которая безусловно носит гораздо более политический, чем коммерческий характер» Там же, д. 70, л. 13., -- писал Крестинскому Довгалевский.
Аппарат полпредства, тем не менее, сразу подключился к переговорам. Попытки Симонова достичь соглашения с фирмой буксовали. «Шнейдер отказывался продавать оружие Красной армии, ссылаясь на незначительные объёмы заказов, риск последующего копирования полученных образцов на территории СССР и возможные политические последствия подобной ПОЛИТИКИ» Dullin S. Des hommes d'influences... P. 120--121.. Розенберг по согласованию с Симоновым апеллировал к военному министру Э. Даладье. Тот брался поговорить с руководством фирмы, однако допустил, «что в определённых кругах (по-видимому, в военном министерстве и Генштабе) были и есть отдельные противники переговоров с нами, заявлявшие, что “Ну вот, теперь Советы будут нашими же снарядами убивать наших друзей и союзников -- поляков”» РГВА, ф. 33988, on. За, д. 299, л. 15.. В качестве альтернативного варианта Даладье предложил разместить советские заказы на казённых военных заводах Там же, л. 29..
Полпредство демонстрировало очевидный энтузиазм по поводу возможностей, открывавшихся с приездом во Францию миссии Наркомвоенмора. В докладе от 9 января 1933 г. на имя Сталина, Молотова, Ворошилова, Орджоникидзе, Литвинова, подписанном Симоновым, Розенбергом и торгпредом СССР во Франции М.Г. Гуревичем, вопрос ставился ребром: «Теперешнее Правительство относится весьма положительно к установлению серьёзных связей с нами по линии военных заказов. Уже в теперешней стадии переговоров, кроме Министерства, принимает участие Генеральный Штаб. Это придаёт переговорам более солидный характер. Каково будет отношение Штаба при перемене Правительства -- неизвестно. Отсюда вывод: создавшуюся благоприятную обстановку необходимо максимально использовать, всячески форсируя переговоры. Необходимо создать реальный факт в виде законченной коммерческой сделки, дабы дальнейшие отношения стали бы более независимы от временных перемен политической обстановки» АВП РФ, ф. 05, оп. 13, п. 94, д. 70, л. 11..
Советские дипломаты в Париже имели непростой опыт ведения переговоров с французами (Довгалевский жаловался, например, что те способны дважды полностью поменять позицию даже в присутствии стенографистов Carley M.J. A Soviet eye on France... P. 311.). Именно поэтому они настаивали на необходимости заключения крупной сделки именно с французским правительством, считая, что «прямая связь с военным министерством, Генштабом и казёнными военными заводами имеет в политическом аспекте некоторый -- и весьма ощутительный -- преферанс перед сделкой со Шнейдером». Довгалевский сообщал: «Если, как к этому следует стремиться всеми силами, из переговоров тов. Симонова проистечёт серьёзный заказ, то он нас свяжет с французским военным ведомством на длительный срок -- возможно, от полутора до двух лет, и может явиться предпосылкой для дальнейших связей» АВП РФ, ф. 05, on. 13, п. 94, д. 70, л. 13 об..
Иными словами, заключая крупный контракт на поставку французских вооружений, СССР, по мнению полпредства, добивался успеха сразу на нескольких направлениях. Во-первых, возникал стабильный фундамент для развития отношений, нивелировавший политические и идеологические факторы. Во-вторых, советская сторона вступала в непосредственные отношения с военной верхушкой. В-третьих, это создавало основу для дальнейшего расширения влияния во Франции, в частности в среде торгово-промышленных элит. Дипломаты не могли не ухватиться за столь удачную возможность.
Переговоры, которые вёл в Париже Симонов, сопровождались активным проникновением советских представителей в высшие военно-политические круги страны. Эмиссара Москвы хорошо отрекомендовали советские дипломаты. Даладье санкционировал его встречу со своим заместителем Г. ля Шамбро м, который заявил, что «“рад видеть у себя представителя советской армии”, что военное министерство не только не препятствует нашим переговорам, но наоборот, готово, чем нужно, помочь и что в частности сам министр (Даладье) взялся за это дело» РГВА, ф. 33988, оп. За, д. 299, л. 15.. Симонова принимали официально, с соблюдением всех протокольных требований. Его переговоры с заместителем министра проходили в здании министерства, в присутствии чинов ведомства. Как сообщал он заместителю наркомвоенмора М.Н. Тухачевскому, курировавшему его миссию, «прием внешне был обставлен соответственно», что не давало никакого повода для недовольства.
В ходе переговоров с Даладье и ля Шамбром Симонов поднял вопрос о перспективах сотрудничества двух армий. Французской стороне было сообщено об имеющемся у советского представителя «попутном поручении» осмотреть поля сражений Первой мировой войны, однако не с познавательной, а «с чисто военной точки зрения». В военном министерстве благосклонно отнеслись к этой просьбе и выделили сопровождение из нескольких офицеров. Симонов особо отмечал успех на этом направлении: «Сам факт, что официальное лицо высшего начсостава нашей армии сопровождают официально выделенные офицеры французской армии, по моему мнению, имеет большое значение, как первый случай установления непосредственной связи с французской армией»Там же, л. 14..
В ходе бесед Симонов приходил к мысли, что далеко не весь французский генералитет настроен антисоветски. В письме Тухачевскому он специально привёл характеристику Вейгана, которую в разговоре с Розенбергом дал военный министр: «Даладье считает, что напрасно мы расцениваем Вейгана как самого активного нашего противника. По словам Даладье, Вейган не такого уж высокого мнения о военных доблестях поляков, и, с другой стороны, он очень “почтительно” и серьёзно относится к Красной армии... дело не столько в самом Вейгане, сколько в его ближайшем окружении, в “политиканствующих генералах”, как выразился Даладье»Там же, л. 12.. Всё это давало Симонову основание считать, что в целом путь к развитию контактов между РККА и французской армией открыт.
Переговоры, которые вели в Париже советские дипломаты и сам Симонов, привели к важным результатам. 7 января в военном министерстве эмиссару Наркомвоенмора сделали окончательное коммерческое предложение о покупке у правительства Франции и у отдельных фирм при его посредничестве новейших артиллерийских систем. Речь шла о 24 батареях зенитных орудий калибром 75 мм с комплектующими стоимостью около 300 тыс. руб. каждая. Все предварительные испытания предлагалось провести на полигонах французской армии. В большом письме, адресованном Сталину, Молотову и Ворошилову, Симонов высказался за принятие этого предложения. Понимая, что приходится преодолевать глубоко засевшую подозрительность советского руководства в отношении руководства западных стран, он особо подчёркивал, что французы, по его мнению, не ведут двойную игру. Их мотивы понятны: стремление заработать, но в первую очередь -- желание помешать советско-германскому сотрудничеству. «Намерения французского правительства в данном вопросе не случайны, и нет оснований здесь опасаться какой-либо провокации». Для Москвы же французское предложение представляло большой интерес с точки зрения «политического значения этого факта». Оно позволило бы установить связь с Генштабом, который при «частой смене кабинета остаётся единственным постоянным директивным органом», а через него -- и со всей армией. Здесь также можно было наладить контакт «со всей ведущей военной промышленностью Франции».
Симонов брался выторговать более выгодные условия по контракту, однако настаивал на выделении дополнительных средств -- минимум 3 млн руб., хотя «лучше было бы исходить из суммы в 6 млн руб.». Номенклатуру предназначенных для закупки образцов военной техники он предлагал расширить, не ограничиваясь только артиллерийскими системами: «Этой ценой можно заставить приоткрыть ворота французской военной промышленности и армии»Там же, л. 25--26..
Как это расценили в Москве? Чтобы ответить на данный вопрос, необходимо взглянуть на ход и итоги миссии Симонова с точки зрения, отличной от позиции самого представителя Наркомвоенмора, а также советских дипломатов в Париже. В письме Литвинову от 1 января 1933 г. Розенберг отмечал, что активизация контактов по военной линии «целиком соответствует взглядам наших руководящих товарищей» АВП РФ, ф. 05, оп. 13, п. 94, д. 70, л. 10., однако эта оценка требует важных пояснений. Советское руководство придавало большое значение поездке Симонова, однако, помимо задач общего зондирования военно-политических кругов, ставило перед ней конкретные цели -- в первую очередь переговоры с фирмой «Шнейдер--Крезо» о возможности приобретения образцов дивизионной артиллерии в рамках программы размещения импортных заказов для нужд армии в 1933 г. Показательно, что решение Политбюро об отправке миссии Симонова оказалось оформлено одним протоколом с поездкой начальника Управления моторизации и механизации РККА И.А. Халепского в США для покупки чертежей танка Кристи РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 14, л. 27..