Симонов вышел за пределы первой задачи и практически не справился со второй. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить содержание его писем Тухачевскому до приезда во Францию и отчётов, направленных непосредственно из Парижа. 22 декабря, находясь ещё в Берлине, но уже получая информацию из Франции по телефону, он писал Тухачевскому исключительно о трудностях в переговорах с «Шнейдер--Крезо» и при этом оговаривался: «Что касается путей, которыми пойду в Париже, пока сказать трудно, надо лично ориентироваться в обстановке» РГВА, ф. 33988, оп. За, д. 299, л. 4.. Иными словами, накануне приезда Симонов не собирался подключаться к переговорам на уровне правительства и не поднимал вопроса о поиске альтернативных каналов закупки образцов вооружения.
При этом он достаточно скептически относился к участию в этом деле работников полпредства и торгпредства СССР: «У меня сложилось впечатление, что Гуревич недостаточно активен в нашем вопросе... Поэтому было бы весьма желательно, если бы Гуревичу была дана теперь же телеграмма от Вас или от кого найдёте нужным максимально обеспечить мою работу и лично принять участие в ней. Вероятно, что в дальнейшем потребуются указания Москвы нашему посольству в Париже о предпринятии некоторых шагов в правит[ель- ственных] сферах».
Активное вовлечение Симонова в переговоры, которые быстро вышли за рамки диалога с «Шнейдер--Крезо», происходило по мере всё более интенсивного участия в них советских дипломатов в Париже. Как видно из письма Тухачевскому от 31 декабря 1932 г., консультации во французских политических кругах были начаты Розенбергом и Гуревичем по собственной инициативе, после простого обсуждения с Симоновым Там же, л. 16.. За несколько дней они успели поговорить с Даладье, А. де Монзи, П. Котом, И. Дельбосом, сообщив им о миссии, которая подготавливалась в Москве как секретная. После знакомства с поступившими из Парижа отчетами её руководителя у советских руководителей могло сложиться впечатление, что Симонов (по словам Розенберга, «не знакомый с условиями заграничной работы» АВП РФ, ф. 05, оп. 13, п. 94, д. 70, л. 2.) отдал инициативу в руки дипломатов, которые недопустимо расширили круг обсуждаемых вопросов.
Отношения между советскими дипломатами в Европе и партийным руководством в Москве всегда оставались непростыми. Это проявлялось во всём, начиная с трений между сотрудниками полпредств и партработниками и заканчивая разногласиями по принципиальным вопросам внешней политикиDullin S. Des hommes d'influences... P. 97--108.. Дипломаты в силу многолетнего опыта жизни во Франции, рабочих и личных связей, чувства профессиональной заинтересованности в улучшении взаимоотношений между двумя странами, ориентировались на углубление двусторонних связей: «Наркоминдел хотел сотрудничать с Западом, а не разрушать его» Carley M.J. A Soviet eye on France... P. 298.. В 1932--1933 гг., на волне отхода от идеи мировой революции, о разрушении говорили всё меньше, однако подозрение в отношении Запада, стремление воспользоваться им Pons S. Stalin and the inevitable war, 1936--1941. L., 2002. P. X--XI., чтобы ещё сильнее обособиться от него, сохранялось.
Работники полпредства достаточно откровенно писали в Москву об особой заинтересованности в достижении максимально возможного результата по итогам миссии Симонова и опасениях того, что она может окончиться ничем. «Надо ковать железо пока оно горячо. Разумеется, нам нужно купить только то, в чём мы действительно нуждаемся, и на сходных условиях. Было бы буквально катастрофой, если бы из переговоров ничего не вышло, и если бы в частности мы дали бы основание французам заподозрить и обвинить нас в неискренности и в том, что нами руководили только чисто разведывательные соображения и цели» АВП РФ, ф. 05, on. 13, n. 94, д. 70, л. 13 об., -- сообщал Крестинскому Розенберг. Иными словами, он допускал, что ожидания от миссии могли не совпадать с тем, что хотели получить дипломаты в Париже. С одной стороны, конкретные коммерческие переговоры в рамках строго определённого поручения с попутными задачами зондажа и сбора информации. С другой -- стремление максимально расширить поле сотрудничества СССР и Франции с соответствующим усилением влияния полпредства.
Советское руководство не могло не сопоставлять сведения, получаемые от Симонова, с информацией Островского, который в то же время вёл осторожные переговоры на предмет налаживания контактов в военной среде как одного из фундаментов нормализации межгосударственных отношений. Размах деятельности Симонова мог смутить Москву. С подачи полпредства он вступил в многочисленные контакты с лицами, которые хотя и имели официальный статус, но не принимали окончательных политических решений. К подобного рода связям в Кремле относились с подозрением. В июне 1932 г. полпред в Японии А.А. Трояновский начал неофициальные переговоры с лицами, связанными с военно-промышленными кругами Токио. Предметом диалога являлась возможная компенсация СССР за использование японцами КВЖД. Политбюро резко осудило поведение полпреда, нарушившего директивы руководства. Сталин отметил, что Трояновский «разводит отсебятину» Сталин и Каганович. Переписка. 1931--1936 гг. / Сост. О.В. Хлевнюк, Р.У. Дэвис, Л.П. Кошелева, Э.А. Рис, Л.А. Роговая. М., 2001. С. 192--193..
15 января 1933 г., накануне отъезда на родину, Симонов имел обстоятельную беседу с де Латром, организованную для него Островским. Её суть изложена в записке, поданной полковником Вейгану De Lattre de Tassigny J. Ne pas subir... P. 137--139.. Первое, что бросается в глаза, -- полное отличие тональности заявлений Симонова от тех выводов, которые он делал в докладах Москве. Эмиссар посетовал собеседнику, что так и не смог встретиться с кем-то из первых лиц военно-политического руководства Франции. Официальные лица военного министерства, сопровождавшие его, оказались малокомпетентными. Офицер, которому поручили вести переговоры о продаже СССР военной техники, действовал как «ответственный за ликвидацию старых запасов».
Французы, по словам Симонова, не собирались передавать советской стороне современное оружие: «Хотя Ваша сдержанность в этом вопросе нам кажется вполне логичной, но мы бы хотели, чтобы нам её откровенно объяснили и чтобы к представляемому нами народу в 170 миллионов человек не относились как к какому-то “Перу”, которому хотят сбагрить старый хлам». Замечание де Латра о том, что советская миссия не подготовлена соответствующим образом на официальном уровне, Симонов парировал тем, что сам факт приезда во Францию представителя СССР в ранге заместителя начальника Главного артуправления армии требует соответствующего к нему отношения со стороны властей. «Я должен признаться, -- добавил Симонов, -- что, в то время как мы уже несколько недель протягиваем Вам руку, французское общественное мнение и, очевидно, французский генеральный штаб, по-видимому, сохраняют большое недоверие к нам».
Советский эмиссар отмёл утверждение де Латра, что подобное отношение (сам факт которого подполковник не стал оспаривать) связано с многолетним военным сотрудничеством между СССР и Германией: «Моё правительство поручило мне изыскать возможность, чтобы объяснить членам французского военного руководства, что все доходящие до Вас сведения о влиянии германского генерального штаба на нашу армию, о нашем военном союзе и общности военных целей с Германией не соответствуют действительности». «Пошлите к нам военных атташе, пошлите к нам благожелательно настроенных людей, которые бы приехали и увидели, что мы делаем и насколько мы нуждаемся в помощи», -- подытожил Симонов. Этот обмен мнениями де Латр оценил как тревожный знак того, что отсутствие реакции на инициативы советской стороны может иметь неблагоприятные последствия для дальнейшего диалога Москвы и Парижа.
Чем объясняется столь резкое изменение переговорной линии советского представителя? Об этом можно судить лишь косвенно. В начале января Симонов на короткое время посетил Москву для получения дополнительных инструкций, однако речи о скором возвращении миссии, судя по его последнему отчёту от 9 января, тогда не шло. Тем не менее уже через неделю Симонов встречался с де Латром, имея на руках вызов на родину, что фактически предполагало прекращение всех контактов во Франции, которые стараниями советских дипломатов зашли достаточно далеко. Логично предположить, что смена тональности в переговорах объяснялась указаниями, полученными из Москвы. На это указывает и факт присутствия на встрече с де Латром Островского. Внезапный отзыв миссии свидетельствовал скорее о недовольстве советского руководства, чем о его согласии с предложениями, озвученными представителем Наркомвоенмора. Основная цель поездки -- закупка артиллерийских систем у «Шнейдер--Крезо» -- достигнута не была. Техника, которую французское правительство предложило взамен, Москву не устроила. Встретиться с кем-то из высшего военно-политического руководства Симонову не удалось. Перехватившие у него инициативу дипломаты создали у французов впечатление, что именно Советы заинтересованы в интенсификации военных контактов и, вероятно, дали де Латру дополнительные основания именно в таком свете представить ход дел Вейгану. Именно этого Островский пытался избежать в ходе переговоров осенью--зимой 1932--1933 гг.
Однако у советского руководства имелись и другие причины быть недовольным Симоновым. 14 января на стол Сталина легла записка, поданная заместителем председателя ОГПУ Г.Е. Прокофьевым и начальником иностранного отдела ОГПУ А.Х. Артузовым. Из неё следовало, что Симонов «активно разрабатывается французской контрразведкой»РГАСПИ, ф. 558, оп. 11, д. 431, л. 163.. Сообщалось, что посредник в переговорах с фирмой «Шнейдер--Крезо», привлечённый эмиссаром Нар- комвоенмора, в действительности работал на французские спецслужбы. В личных беседах Симонов «выболтал» ему ряд важных сведений -- в частности, что советско-германские отношения, перспективы которых особенно волновали французов, развиваются вполне динамично: «С Германией, разумеется, продолжаются лучшие отношения. Несмотря на наличие кабинета баронов и генералов, несмотря на борьбу с внутренними коммунистами, ничто не препятствует сохранению и выполнению до конца Рапалльского договора и всех последующих экономических, военно-технических и просто военных конвенций... Разумеется, главным противником, который должен быть сокрушён, является Франция. В успехе такого предприятия для него (Симонова) нет никаких сомнений»РГВА, ф. 33988, оп. За, д. 299, л. 75.. Компрометировала Симонова и констатация собеседников, что «следов коммунистического миросозерцания в нём заметно мало».
Вопрос о том, насколько эта информация соответствовала действительности, остаётся открытым, однако сам факт её появления не мог не встревожить склонное к подозрительности высшее руководство СССР. Симонов спешно отбыл на родину, прервав все переговоры, что вызвало весьма болезненную реакцию в полпредстве. 27 января Довгалевский писал Литвинову: «Решение, принятое по делу о военных заказах, сводящееся к отзыву комиссии и отсрочке решения на один-полтора месяца, поставило нас в положение, при котором превзойдены наши худшие опасения... Подобный уход со сцены... является, мягко выражаясь, крайне неудобным, отразится на отношении к нам со стороны правительства, уже не говоря о реакции в кругах Генштаба, может отразиться на разрешении вопроса об обмене военными атташе и т.п.». Розенберг, в свою очередь, опасался, что во Франции миссию Симонова расценят как «простую шпионскую вылазку при участии немцев». «Мы рассчитываем на то, что НКИД поставит перед инстанцией вопрос о пересмотре принятого решения»АВП РФ, ф. 05, оп. 13, п. 94, д. 70, л. 22-23., -- настаивал он.
Конструкция, возведённая советскими дипломатами в Париже как основа для возобновления межгосударственных отношений, рушилась. Розенберг, впрочем, не оставлял надежд поправить ситуацию. 11 февраля он писал Тухачевскому: «Нам удалось разными источниками установить, что тов. Симонов оставил о себе отличное впечатление, его считают умным человеком, большим знатоком своего дела и т.п., причем это мнение как аппарата Военмина, так и Шнейдера. Мы Вам сообщаем об этом на тот случай, если у Вас будет решаться вопрос о том, кого сюда послать -- если, конечно, на всём этом деле не будет вообще поставлен крест». В переписке с руководством НКИД дипломат настаивал на необходимости заключения сделки на французских условиях: «Если мы предполагаем отвалить на Францию какие-нибудь 200--300 тыс. руб., то, уже не говоря о том, что мы зря ломились с этим делом к правительству, незачем тянуть с вопросом, так как с таким предложением одинаково неудобно будет выступить как сегодня, так и через полтора месяца. Не упускайте также из виду, что цифра в 1 млн руб. плюс 3--4 млн на оборудование военной промышленности, привезённая тов. Симоновым, не только “воодушевляла” здесь все наши действия, но и фигурировала также в разговорах с французами»° Там же, л. 25--26..
Ответ Тухачевского не оставлял сомнений, что итоги миссии Симонова в Москве оценили достаточно сдержанно. Он дезавуировал утверждение Симонова о выделении ему 1 млн руб. на закупку военной техники: «Первоначально хотели твёрдо зафиксировать 500 000 руб., но в дальнейшем было высказано пожелание подождать результатов американской поездки т. Халепского, чтобы решить вопрос, имея на руках все данные о возможных закупках». На проблему военно-технического сотрудничества с Францией в Москве смотрели прагматично и оказались не готовы на большие траты ради перспектив, очерченных эмиссаром Наркомвоенмора, а также советскими дипломатами: «Сейчас было бы преждевременно как-либо жать в направлении начатого т. Симоновым дела и потому было решено вызвать комиссию для доклада» РГВА, ф. 33988, оп. За, д. 299, л. 83..
История миссии Симонова дополнительно раскрывает мотивы, которые двигали советским руководством в конце 1932 -- начале 1933 г. в ходе переговоров об активизации военного сотрудничества с Францией. Фактически речь шла о налаживании каналов поступления информации и базового взаимодействия с целью изучения возможностей дальнейшего углубления сотрудничества. При этом существовали важные ограничения. Чрезмерная активность в контактах с политическими кругами, сам факт которой создавал определённые обязательства, предложения о заключении особо крупных контрактов, влёкшие за собой смещение внешнеполитических акцентов или формировавшие подобное мнение у общественности и элит западных стран, рассматривались как нежелательные. Неизменно важным считалось избежать впечатления, что именно советская сторона заинтересована в развитии двусторонних военно-политических связей.
Островский проводил эту линию в контактах с французами. В начале февраля 1933 г. они получили дополнительный импульс после прихода к власти в Германии нацистов. В беседе с советским представителем 6 февраля де Латр «выразил огорчение, что события в Германии пришли слишком рано (“до того, как мы успели нормализировать окончательно наши отношения с Россией”)». В ответ Островский намекнул, что мяч находится на французской стороне: «Исторические события никогда не происходят слишком рано, а политики, случается, действуют с значительным опозданием, а между тем управлять -- значит предвидеть». Он специально подчеркнул, что СССР не будет в одностороннем порядке форсировать переговоры: «Над нами не каплет, мы можем подождать». Присутствовавший при разговоре сотрудник де Латра ответил, что «мы ждать не имеем права» РГАСПИ, ф. 558, оп. 11, д. 432, л. 56-57..