шпенглер философ закат европа
Первая мировая война в жизни и творчестве О. Шпенглера
1. Книга и реальность
Уже Второй марокканский кризис лета 1911 г. Шпенглер воспринял очень остро, как унижение Германии и слабость ее внешней политики. Патриот всегда боролся в нем с философом. Политический кризис он представил впоследствии как повод для начала работы над «Очерками по морфологии мировой истории» (см.: Farrenkopf 1994: 45). То есть последние предвоенные годы и сам август 1914 г. оказались для него неким Рубиконом. Однако жанр историко-философского исследования требовал беспристрастности, равноудаленного «ока Бога». Первый том (1918 г.) в целом демонстрирует именно этот подход. Первая мировая война, предопределившая судьбу Европы и всего мира, рассматривается первоначально как часть цивилизационного цикла, своими очертаниями напоминая войны Рима и Карфагена. Этого требовала концепция «истории цивилизаций», «смертных» - с войной или без нее - по определению. При этом, несомненно, патриот Шпенглер верил, что германский дух и прусская государственность выстоят в чудовищной схватке.
Можно представить, что пережил Шпенглер в ноябре 1918 г., оказавшись, как и вся Германия после капитуляции, в водовороте революции. «Поражение в Мировой войне он не принял. Уже в декабре 1918 г. он писал в одном письме, что мир может быть лишь временным: Мировая война вступает уже сейчас в свою вторую стадию» (Mommsen 1998: 120). Патриот и пророк оказался не прав. Однако мыслитель и философ остался на высоте, сумев не только объяснить внешние противоречия событий 1914-1918 гг., раскрыть их внутренний, непонятный многим современникам смысл, но и предсказать будущее - Вторую мировую войну. Капитуляция Германии, Ноябрьская революция 1918 г. и Версальский мир явились прологом к новой, трагической, по мнению Шпенглера, фазе в истории Германии и всей Западной Европы. В этих событиях он увидел конкретных предвестников будущего исчезновения европейской цивилизации, о чем заявил во втором томе «Заката Европы» (Шпенглер 1998) и в книге 1920 г. «Прусская государственность и социализм» (Spengler 1920). Последняя, по его словам, выросла из наброска, сделанного ко второму тому «Заката…» (Ibid.: 3), поэтому и по времени, и по внутренней логике ее можно считать частью главного труда Шпенглера. В этой книге философ спускается на землю, в поверженную в прах Германию.
2. «Закат Европы» и геополитика
О. Шпенглер не формулирует законов геополитики, возможно, видит в них частный случай «цикла» как наиболее общего, по его мнению, закона всемирно-исторических событий, но в своем анализе следует в русле геополитики. «Однако именно поэтому естественное, расовое отношение между ними (народами. - А. Г.) - это война. Вот факт, который не может быть изменен никакими истинами. Война - первополитика всего живого, причем до такой степени, что борьба и жизнь - в глубине одно и то же, и с желанием бороться угасает также и бытие» (Шпенглер 1998: 466). Тем самым Шпенглер дезавуирует программное утверждение своего идеологического противника К. Маркса о классовой борьбе как путеводной нити истории: «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов» (Маркс, Энгельс 1955: 423).
В книге «Прусская государственность и социализм» Шпенглер доказывает, что Первая мировая война оказалась результатом соперничества Англии и Германии, а само соперничество - следствие непримиримого конфликта принципов прусской и англосаксонской государственности и особенностей исторического развития двух народов. Принципы прусской государственности, нашедшие свое воплощение в XVIII-XIX вв., возвысили объединенную Германию на рубеже XIX-XX вв. Ее экономическая и военная мощь оказались вызовом Британской империи. Именно это стало первопричиной всеевропейского конфликта, а не миф о битве «добра и зла». «Во всякой войне между жизненными силами все сводится к вопросу о том, кто будет править целым» (Шпенглер 1998: 467).
Англия являлась, по мысли Шпенглера, не просто военным соперником, а врагом немецкого государственного устройства («englischer Staatsgegner») (Spengler 1920: 9). Анализ причин Первой мировой войны и ее последствий в книге «Прусская государственность и социализм» и во втором томе «Заката Европы» возвышает Шпенглера как философа и мыслителя и над немецкими марксистами и либералами, и над российскими, в том числе сегодняшними. Он, например, указывает на всеобъемлющее значение фактора прессы как главнейшего инструмента военной политики всего XX в. (да и, добавим, XXI). «При подготовке к мировой войне пресса целых государств была финансово подчинена руководству Лондона и Парижа, а вместе с ней в жесткое духовное порабощение попали соответствующие народы» (Шпенглер 1998: 492).
Первая мировая война, по вердикту победителей - Британии и Франции, - явилась столкновением реакционно-милитаристских наследственных монархий Германской и Австро-Венгерской империй (всемирного зла) с парламентским народовластием и свободой в лице самих Британии и Франции, то есть с прогрессом и будущим человечества. «Союзные и Объединившиеся Правительства заявляют, а Германия признает, что Германия и ее союзники ответственны за причинение всех потерь и всех убытков, понесенных Союзными и Объединившимися Правительствами и их гражданами вследствие войны, которая была им навязана нападением Германии и ее союзников» (Мирный… 1919)[3]. Версальский договор не только стал «ужасным инструментом порабощения побежденных, которого мир еще не видел» (Bethmann-Hollweg 1989: 45), но и обнаружил систематизированное стремление Лондона навязать Европе и остальному миру свое видение трагедии. Сам Шпенглер не нуждался в вердикте по поводу определения добра и зла в истории Европы. Ему принадлежит поразительное по точности предвидение того, как в XX в. англосаксонская историография будет манипулировать историческими фактами. «Самым разительным примером окажется для будущих поколений вопрос о “вине” за мировую войну, т. е. вопрос о том, кто посредством господства над прессой и телеграфными кабелями всей Земли обладает властью устанавливать в общемировом мнении те истины, которые ему нужны в собственных политических целях…» (Шпенглер 1998: 491).
О. Шпенглер и история России
1. Россия в зеркале «Заката Европы»
Второй том «Заката Европы» был опубликован в 1922 г. Навязанные силой Веймарская республика и парламентская демократия отвергаются О. Шпенглером: «Нам нужно освобождение от форм англо-французской демократии. У нас есть своя»[4]. В этой части его книга прочно связана с Февральской революцией: катастрофа тогда началась с разрушения государства. На его развалинах возводили вавилонскую башню англо-французского парламентаризма. Торжество радикального марксизма в октябре 1917 г. соединяет Шпенглера опять же и в первую очередь с российской историей. Немецкий мыслитель, несмотря на формальную победу марксизма, был убежден в его исторической несостоятельности.
Слабость исследователя, однако, в поверхностном знакомстве с историей России. Его выводы произвольны, не подкреплены ни фактами, ни ссылками на русских ученых. Это недостаток многих глав «Заката Европы». По причине сверхгигантского объема фактов, свидетельств, документов человеческий ум не в силах вместить в себя и объективно проанализировать полуторатысячелетнюю историю западноевропейских народов, не говоря уже об истории других цивилизаций. «В царской России не было никакой буржуазии, вообще никаких сословий в подлинном смысле слова, но лишь крестьяне и “господа”, как во Франкском государстве» (Шпенглер 1998: 199), - пишет он, к примеру, о стране, в которой одно сословие общинного крестьянства, числом более ста миллионов, было выделено законодательно (см.: Об отмене… 1906).
Когда О. Шпенглер заявляет, что только «мы, немцы, являемся социалистами» и «никто другой не может ими быть» (Spengler 1920: 4), - это как раз означает, что он не понял природы большевизма, который стал воплощением не марксизма, а общинного социализма, уже минимум 200 лет существовавшего в Российской империи. Совокупная численность крестьянских общин, образцово исследованных соотечественником Шпенглера бароном А. Гакстгаузеном еще в середине XIX в. (Haxthausen 1852), к началу XX в. превзошла население Германии и Франции, вместе взятых. Фундаментальная особенность общинно-крестьянского социализма заключалась в том, что он не был плодом разума и просвещения, как «Законы» Монтескье, государственным установлением, как «Табель о рангах» Петра Великого, или результатом «научного» исследования, как «Капитал» К. Маркса. Этот социализм рождался в самых глубинах народа и произрастал из его толщи, воспроизводя свои главные принципы в каждом новом поколении и в начале XVIII в., когда община насчитывала 10 миллионов душ, и в начале XX в., когда ее население достигло 120 млн человек. Общинное крестьянство стало главной победоносной силой в революции 1917-1921 гг. и опорой социализма в СССР, поскольку неприятие частной собственности, коллективный труд и коллективное владение землей (собственностью) столетиями были естественной нормой крестьянской жизни.
Таким образом, Первая мировая война, революции, либерализм, марксизм теоретический и практический, теория социализма - вот что объективно соединяет творчество О. Шпенглера с российской историей и помогает понять, что произошло в России в феврале 1917 г. или в СССР в августе 1991 г.
2. Судьба западного либерализма в России
Не поражение в войне (такое случалось и прежде), а именно навязанная извне революция стала, по убеждению Шпенглера, подлинной катастрофой. Немецкие либерал-революционеры под давлением победителей не просто переписали конституцию, заменив монархию республикой. Они практически полностью разрушили историческую государственность Германии, объявив ее антинародной и даже антигерманской, перечеркнув вековые традиции и объединительные заслуги прусской монархии. В Веймарской конституции 1919 г. демонстрируются отказ от имперской конституции 1871 г. (монархической) и возврат к революционному проекту 1848 г., который ставил во главу угла парламентское правление и раздел о правах человека.
«Я ненавидел грязную революцию 1918 года с первого ее дня, со дня предательства, совершенного меньшинством нашего народа над его большинством…» (Spengler 1933a: VII). Не укрылась от Шпенглера и роль в этом спектакле Лондона и Парижа. «Демократическое переустройство» «реакционной» кайзеровской монархии поразительно сходно с февральским, поскольку и в поверженной Германии, и в постфевральской России воля союзников-победителей была главной силой переустройства. «Вслед за революцией глупости последовали низость и подлость. И речь шла не о народе, не о массах, воспитанных социализмом; действие совершил сброд с подонками-интеллигентами во главе… Это был самый бессмысленный акт в немецкой истории» (Idem 1920: 9).
Характер и точность оценок О. Шпенглера подтверждают выводы наиболее проницательных российских современников Февральской революции: «Русская революция оказалась национальным банкротством и мировым позором - таков непререкаемый морально-политический итог пережитых нами с февраля 1917 года событий» (Струве 1918). Заключение П. Б. Струве ценно тем, что опубликовано в августе 1918 г., то есть в начальный период Гражданской войны в России. Как и Шпенглер, Струве оперирует понятием «катастрофа».
Полным антиподом автору «Заката Европы» и П. Б. Струве видит-ся россиянин, вождь и теоретик думского либерализма П. Н. Милюков. Это фигура собирательная. «Заложник войны и революции», Милюков «был среди политических лидеров, участвовавших в демонстрации “священного единения” власти и общества во время созванной на один день, 26 июля 1914 г., чрезвычайной сессии Государственной думы» (Архипов 2013: 70), то есть благословил войну. По этой логике требовался «союз России с Францией, а затем и с Англией», который «лидер кадетов поддерживал однозначно - причем не в последнюю очередь благодаря характеру политической системы этих стран, которая делала их образцовыми воплощениями либеральных демократических принципов. В то же время Милюков был противником союза с Германией - она представлялась ему реакционной охранительницей устоев самодержавия, а ее негативное влияние еще более усиливалось за счет тесных династических связей с семьей российского императора» (Там же: 63).
Значение политика, а тем более его величие, определяется, естественно, не оценками его противников или сторонников. Люди могут ошибаться. Значение связано в первую очередь с особым даром политика предвидеть необходимость тех или иных действий в интересах большинства нации, государства и быть готовым за них сражаться. А главным судьей становится сама история, возводящая на пьедестал или предающая забвению. В этом смысле вождь либералов оказался слепым поводырем слепых. Союз с Англией (1907 г.) втянул Россию в мировую войну, которая завершилась непоправимой геополитической катастрофой, уничтожившей все достижения отечественного конституционализма. «Все светила нашей либеральной оппозиции и эсеровской партии, Милюковы, Маклаковы, Керенские и др. с их Дарданелльским проектом и войной до конца оказываются жалкими пигмеями в умственном отношении, совершенно не понимавшими смысла мировой войны и не предугадавшими ее неизбежного исхода» (Павлович 1922).
Политическое невежество таких «ученых», как профессор Милюков, и думских конституционалистов выражалось в поверхностном, подражательном подходе к европейской истории и полном игнорировании истории отечественной, что было абсолютно неприемлемо для Шпенглера. Милюков утверждал, что парламентаризм, восторжествовав во Франции, победит и в России. Это закон. Утверждал, кстати, в отличие от многих сегодняшних либералов, не за деньги, просто в силу собственной ограниченности. С либерализмом, однако, в России случилось то же самое, что и с «классовой солидарностью пролетариата» в период Первой мировой войны. «Сколь непрочно укоренилась эта вымышленная реальность[5] в сравнении с национальным инстинктом, показал август 1914 г., когда выдумка исчезла в один день под внезапным огненным напором естественных, а не книжных пристрастий» (Spengler 1920: 82).
Политики и военные, ответственные за февральский переворот, оказались людьми ограниченными, несамостоятельными или просто купленными Англией. «Ни великого человека, ни твердого слова, ни смелого поступка, - лишь ничтожество, отвращение, глупость» (Ibid.: 10-11). Напомним, германский революционный либерализм, закончившись в 1933 г. диктатурой, повторил с некоторой отсрочкой во времени судьбу февральского: Шпенглер и в этом оказался прав, заявляя, что вслед за «грязной революцией», «переворотом» грядет диктатура, которая сметет с политической сцены навязанные парламентско-республиканские атрибуты (Spengler 1933a: 6).
3. Марксистская утопия