Так максимально четко выражается та перспектива, которая соответствует движению «от индустриального общества к постиндустриальному информационному». По контексту «индустриальное» общество должно соответствовать «системе» или множеству «систем». А «постиндустриальное информационное» - множеству «ценозов». К этой перспективе относится и следующее утверждение Кудрина: «Очевидны трудности становления постнеклассической картины мира, но следует осознать, что задержка в овладении ценологическим мировоззрением при принятии решений законодательной и исполнительной властью, при осуществлении деятельностной функции каждым и всеми членами общества не даст возможности России достойно вписаться в глобализирующейся мир» [1, с.12]. В этой фразе предполагается, что существует вектор глобализации, который трансформирует человечество из универсума «систем» в универсум «ценозов». В идеале любая часть человечества (то есть любая его конкретная «система) должна влиться в этот обобщающий и освобождающий процесс. Россия как система должна перестать изолироваться от всего остального мира на основе своих специфических системных принципов. Она должна дать возможность индивидуальному человечку перейти в «транссистемное» состояние.
Чтобы более четко выразить пафос такого рода освобождения надо представить весь тот негативный смысл, который с точки зрения человека новоевропейской культуры (модерна) может быть вложен в представлении о человечестве как множестве «систем». Этот негатив можно расположить по двум отношениям: «система - индивид» и «система - система». В первом отношении индивидуальный человек оказывается в той или иной мере поглощен системой. Предельный вариант такого поглощения выражен в понятии «тоталитарное общество». В более общем виде это передается словосочетанием «закрытое общество». К.Поппер, который предельно ярко противопоставлял «открытое общество» «закрытому общество», как человек либеральной культуры, выражал в общем виде антропологический пафос модерна. Весь модерн можно считать движением к «открытому обществу» и «открытому универсуму». «Закрытый универсум» строится «сверху вниз», от системы фиксированных принципов, задавая распорядок реальностей и положение «элементов мира» в этом распорядке. «Открытый универсум» строится «снизу вверх», от «элементов мира» к «системе», причем содержание системы задается их самоопределением и самоорганизацией. «Открытый универсум» можно считать универсализирующей проекцией «открытого общества».
Итак, в первом отношении индивидуальный человечек поглощен социокультурными системами. Во втором отношении («система - система») человечество обречено на «борьбу систем». В самом жестком виде это выражается в разного рода войнах, особенно в тех войнах, которые ведутся по «культурным» основаниям, то есть основаниям, связанным с различием в культурных картинах мира. В этом случае войны являются в прямом смысле «культурными войнами». Культуры имеют тенденцию оформлять все войны как «культурные». Это фундаментальный механизм превращения частных интересов в универсальные. Можно считать, что «культурные войны» как вызов являются одним из фундаментальных факторов формирования модерна как ответа. Если в начале Нового времени Европа получила этот вызов в виде эпохи религиозных войн после Реформации, то первым ответом на это можно считать утверждение принципа веротерпимости как общеевропейского. Европу, как множество национальных государств с установленным на законодательном уровне принципом веротерпимости, можно считать первым вариантом «интеркультуры». А интеркультурой можно считать новую социокультурную архитектуру, в которой индивидуальный человек частично освобождается от власти культурных принципов. Освобождается в той мере, в какой это необходимо для построения общего, «общечеловеческого» универсума. Человек разделяется надвое. Одной своей частью он принадлежит «культуре», системе ее принципов, ее картине мира. Другой своей частью он расположен по ту сторону «культуры» и «культур». На основе этой стороны можно создавать единое человечество, объединенное едиными «общечеловеческими» ценностями. Можно создавать проект «вечного мира» и утверждать индивидуального человека как «гражданина мира».
Негативный пафос модерна в отношении систем можно назвать «посткультурным» и «интеркультурным». Посткультурным он будет тогда, когда системы будут преодолеваться в отношении «система - индивид». С одной стороны, этот пафос можно будет назвать «постсистемным» или «посткультурным». С другой стороны, этот пафос можно будет назвать движением от «закрытой» системы к «открытой». Интеркультурным этот пафос можно будет назвать тогда, когда системы будут преодолеваться в отношении «система - система». Одновременно этот пафос можно будет назвать «интерсистемным» или «транссистемным».
Итак, модерн в целом можно задать как движение к посткультурно-интеркультурной социокультурной архитектуре универсума, прежде всего, антропологического. Также это движение можно назвать движением от «системности» к «постсистемности», «интерсистемности» и «транссистемности». Такое двойное определение в данном случае хорошо тем, что оно связывает два схематических плана: тот, который относится к культурно-антропологическому проектированию модерна; и тот, который относится к «природе» и «естествознанию». В данном случае именно это и нужно для того, чтобы понять связь кудринского пафоса движения к «транссистемности» с общемодерновым пафосом движением к «посткультуре» и «интеркультуре».
Подведу промежуточный итог моим рассуждениям о проекте Кудрина. Основываясь на принципах проектно-системного подхода, нужно сказать, что, во-первых, это определенный проект мира. С другой стороны, содержание этого проекта и сама его глобальность должна указывать на то, что речь идет не столько о проекте введения новых реальностей («техническая» и «информационная»), сколько о проекте универсума в целом. Для того чтобы показать это, я и проводил антропологическую интерпретацию ценологического проекта. Нетрудно себе представить как пафос преодоления «закрытого общества» может трансформироваться в пафос преодоления «системного подхода», первой и второй «научных картин мира». Архитектура мира в третьей «научной картине» показывает «открытый универсум», в то время как в первой и второй «картинах» универсум рисуется «закрытым».
2. Конкретный жизненный контекст, на который отвечает «технетика». Совпадение технетического и модернистского пафосов движения к «природе» и «естествознанию»
Теперь более подробно о проективно-антропологическом содержании «третьей научной картины мира». Это очень ярко видно в очерке «Символизм и основы технетики. Становление неклассического мышления».
Кудрин начинает с весьма четкого обозначения позиции. «Какую бы теорию эволюции системы мироздания, живой природы, техники и технологии, информационной реальности, общества ни поддерживать… очевидна направленность развития, исключающая обратимость, и очевидна возможность характеризовать каждую эпоху немногими словами. Вот символическое обозначение суровой непреклонности индустриализации: «Век девятнадцатый, железный, Воистину жестокий век!» (А.Блок). Или о нас: «Мы, ставя антенны, смотали скворечни» (А.Вознесенский)» [1, с.42].
Здесь видны две фундаментальные посылки. Первая предполагает, что «эпоха» выражает себя сразу во многих или во всех размерностях культуры. Именно поэтому возможно искать «неклассическое мышление» и в философии, и в литературе, и в науке, и в технике. Другая посылка предполагает, что «век индустриализации» совпадает с «веком классического мышления». Прослушивается определенного рода «противоестественность» и «антигуманность» этого века. Можно предполагать, что разговор о становлении «неклассического мышления» пойдет в направлении преодоления этих качеств.
И еще: «Для человека важна обязательность превращения какого-либо символа-образа… родившегося для одного (двоих), в символ, понятный многим (тачка, ящик, видак) в пределе - человечеству (спутник)» [1, с.42]. Здесь просматриваются несколько посылок. Во-первых, предполагается, что существует некое символическое выражение «эпох» (в виде одного символа или системы символов). Во-вторых, предполагается, что эпоху можно представить как материализацию определенного символического мира, того самого, который и является «символическим выражением». Эпоху можно представить как систему символистских объективаций, как конкретный символ, превращенный в технику и технологию. Правда технику и технологию при этом придется рассматривать не традиционно (не как способ взаимодействия человека с «природой» или «материальным миром», не как нечто, существующее в «природе» или «материальном мире»), а как именно объективированную систему символов, как объективированную символическую машину. В таком понимании понятие «техника» легко соединяется с понятиями: «массы», «массовое производство», «массовое потребление», «восстание масс», «массовая культура», «массовое сознание». Причем не только применительно к новейшему времени, к которому преимущественно и относят эти понятия, а к любой культуре или культурной эпохе. Культуры и эпохи можно рассматривать как символические машины, и в этом смысле мы в любой культуре и эпохе найдем свою технику и технологию, свои «массы», свое «массовое производство» и «массовое потребление», свое «массовое сознание».
Итак, главным противопоставлением, выраженным в понятиях, для Кудрина является «классическое - неклассическое». Оно имеет множество ракурсов.
«Промышленная революция привела к индустриальной цивилизации (последняя треть XVIII века - третья четверть ХХ века), основанной на системе машин, наемном труде рабочих, инженеров, менеджеров. Обеспечивающей выпуск изделий промышленной продукции наука, речь идет, прежде всего, о классической физике (химии, биологии), достигла, казалось, вершины и стала единой: законы Максвелла, Менделеева, Мендлея понимались однозначно. Триумф классической науки в немалой степени объясняется появлением и принятием всеми символов-знаков, соответствующих определенным понятиям логики, математики, механики, электричества» [1, с.42-43].
Этому «классическому» представлению противостоит «неклассическое», предельно ярко выраженное в «символизме», с его пафосом «многообразия и неисчерпаемости духа».
«Классическое научное мышление, основанное на философских презумпциях редукционизма и рационализма, полагало возможным строго казуально описать мир. Удачи и неудачи символизма начала ХХ века связаны с преодолением в поэзии этого мышления: представимо ли мое «Я» о окружающее единообразно понимаемыми символами? Фактическое многообразие и неисчерпаемость духа и материи показали невозможность этого» [1, с.43].
Вполне четко вырисовывается перспектива борьбы с миром «рационализирующим и уравнивающим», который выражен в понятиях «классическая наука», «индустриальная цивилизация». Все это оказывается выражением направленности на построение специфической утопии.
«Гуманитаризация нашего общества необходима наискорейшая, учитывая, во-первых, вакуум после крушения марксизма-ленинизма; во-вторых, последствия борьбы с кривой Н-распределения (той, что показывает принципиальное «неравенство» - В.Б.): ведь только наша советская ментальность была способна устремить к одной цели (и в этом смысле - идеологически уравнять) все виды человеческой деятельности.
Можно поставить вопрос о шире: об утопиях социалистического равенства. Что просыпается в нашем сознании при слове «утопия»? <…>
В Утопии господствует имущественная унификация, одежды у всех строжайше одинаковы. Все строжайше регламентировано. «Эта философия, несомненно, будет основана на идее всемирного тяготения, и все наши работы с этого момента примут систематический характер» (Сен-Симон), «…большой и малый мир представляют явления, абсолютно схожие между собой; вся разница между ними только в размерах и длительности».
Утопия - царство централизованного совершенства. Единый и всеобъемлющий план пожирает общественную свободу и независимость граждан» [1, с.44-45].
Итак, надо зафиксировать двойную направленность критического пафоса Кудрина. С одной стороны, этот пафос напрямую адресован советской тоталитарно-авторитарной системе, той системе, в которой Кудрин созрел как философствующий ученый. С другой стороны, пафос адресован всему предшествующему модерну. Первый пафос предполагает создание «системы», которая построена «сверху вниз», от системы фиксированных предзаданных принципов. Эта система уравнивает и принуждает к равенству. Уравнивает и принуждает в том смысле, в котором у индивида, находящегося внутри нее, нет возможности проявить свои качественные, творческие отличия. Кудрин принимает существование в такой системе как вызов, ответом на который должна быть определенного рода «философия неравенства», «неуравнивающая картина мира». Говоря о принципе «ответа на вызов» проектно-системного подхода, я указывал, что ответ на вызов должен быть структурным отрицанием вызывающей ситуации. Это, конечно, зависит от того, как диагностируется ситуация. В данном случае она диагностируется как «принуждающая к равенству там, где этого равенства «по природе» не может или не должно быть». Если делать структурное отрицание этого диагноза, то в качестве ответа и получится та или иная «философия неравенства». Следовательно, есть все основания считать «третью научную картину мира», которую проектирует Кудрин, «научной картиной мира неравенства». В противоположность ей первая и вторая «научные картины мира» будут тем или иным видом «научной картиной мира равенства». Это очень важно видеть в философско-методологическом плане. Важно понимать, что «третья научная картина мира» есть, прежде всего, философский, метафизический проект. Здесь же должна быть видна проективно-антропологическая суть этого проекта. С одной стороны, Кудрин совершенно открыто описывает исходный антропологический смысл своего критического пафоса. С другой стороны, решение, которое он принимает, имеет характер, который можно назвать и «естественнонаучной концепцией», и «стратегией естествознания», и «естественнонаучной философией». Можно с предельной очевидностью говорить о феномене проективной антропологии. Прямым решением должна была бы стать новая «антропологическая картина мира». Новая в том смысле, что она была бы противопоставлена «принуждающее-уравнивающей» картине мира. В общем плане это должна была бы быть какая-то структурная разновидность либеральной стратегии социальности. В проективном же виде у Кудрина эта стратегия трансформировалась в концепцию «технетики» и «третьей научной картины мира».