Трансформация книжной культуры в современной антиутопии: фетиш, концепт, симулякр
Блищ Н.Л., Университет МГУ-ППИ в Шэньчжэне
Аннотация
Статья посвящена современным русским романам, в которых затронута проблема мутации человеческого сознания, более неспособного различить подмену или деформацию художественных ценностей, некритически принимающего даже откровенную симуляцию культуры. Если в антиутопиях ХХ века происходило заострение проблемы социально-исторических отношений и конфликта власти и человека, то в антиутопиях ХХ! века запрограммирован протест сознания свободно мыслящего читателя против навязанных ему фетишей, концептов и симулякров. Проблема угнетения и подавления личности, лишения ее свободы выбора сохраняется, но интерпретируется художниками более изощренными способами, позволяющими контролировать инакомыслие и управлять сознанием человека. В антиутопии Т. Толстой «Кысь» (2000) показана история превращения книги из учебника жизни в коллекционный фетиш, не имеющий интеллектуальной и эстетической ценности, не способный научить героев думать. В романе В. Сорокина «Манарага» (2017) книга - многозначный концепт, связанный и с рыночным продуктом, и с массовым искаженным восприятием подлинных смыслов.
В антиутопии В. Пелевина «TRANSHUMANIZM INC.» (2021) книга осмыслена как некая мнимость, как мерцающий симулякр, окончательно утративший свое исконное значение. Авторы этих антиутопий стремятся к различным метаязыковым опытам, связанным с пародийно-критической концептуализацией литературных стилей и жанров, к акцентированию мотивов утраты культурного кода, с которым тесно связана возможность свободного нравственного и интеллектуального выбора человека. Статья посвящена анализу металитературных перекличек и стилистически схожих приемов симуляций и имитаций культурных кодов в антиутопиях Т. Толстой, В. Сорокина, В. Пелевина.
Ключевые слова: антиутопия; книга; когнитивные искажения; симуляция, утрата культурного кода; свобода выбора; концепт; Т. Толстая; В. Сорокин; В. Пелевин
Abstract
Transformation of the book culture in modern dystopia: fetish, concept, simulacrum
Natallia L. Blishch, Shenzhen MSU-BIT University
The article analyzes modern Russian novels addressing the problem of transformation of human consciousness which is no longer able to identify substitution or deformation of artistic values and uncritically accepts even an outright simulation of culture. While the dystopias of the 20th century highlighted the problems of socio-historical relations and conflict between power and man, in the dystopias of the 21st century, the rebellion of the consciousness of a free-thinking man against the fetishes, concepts and simulacra imposed on him is obvious. The problem of oppression and suppression of personality, deprivation of their freedom of choice remains, but is presented by writers in more sophisticated ways that allow them to control dissent and human consciousness. Tatyana Tolstaya's dystopia “Kys” (2000) shows the transformation of a book from a `textbook of life' into a collectible fetish having no intellectual and aesthetic value and unable to teach the characters to think. In Vladimir Sorokin's novel “Manaraga” (2017), the book is a concept with multiple meanings associated with both a market product and distorted perception of true meanings by the masses. In the dystopia of Viktor Pelevin “TRANSHUMANIZM INC.” (2021), the book is interpreted as a kind of a n imaginary entity, as a flickering simulacrum that has totally lost its original meaning. The authors of these dystopias use various metalinguistic experiments associated with parodic-critical conceptualization of literary styles and genres and emphasize the motives of the loss of the cultural code which is closely linked to the possibility of a person's free moral and intellectual choice. The article analyzes metaliterary references and stylistically similar techniques of simulations and imitations of cultural codes in the dystopias of Tatyana Tolstaya, Vladimir Sorokin and Viktor Pelevin.
Keywords: dystopia; book; cognitive distortions; simulation and loss of cultural code; freedom of choice; concept; Tatyana Tolstaya; Vladimir Sorokin; Viktor Pelevin
Мрачные миры современных антиутопий чаще возникают не под воздействием политических, экологических или техногенных катастроф, хотя в сюжетах эти аспекты, как правило, все еще значимы. Апокалиптические картины в большинстве случаев теперь связаны с последствиями утраты культурного кода и с трансформацией книжной культуры. Современные художники больше сосредоточены на деградации исторической культурной памяти. Жанровые трансформации и политикофилософские аспекты антиутопий начала XXI века прекрасно исследованы в ряде актуальных работ См.: Русский проект исправления мира и художественное творчество XIX-XX веков: коллективная монография / Б.Ф. Егоров [и др.]; отв. ред. Н.В. Ковтун; М-во образования и науки Российской Федерации, Сибирский федеральный ун-т. М.: Флинта; Наука, 2011. 400 с.. Мы же хотим сосредоточиться на металитературных перекличках и схожих мотивах в произведениях С. Соколова, Т. Толстой, В. Сорокина, В. Пелевина.
Антиутопия тесно связана с социологией, политологией, культур-философией и антропологией, поэтому в литературоведении и существуют разные трактовки этого жанра: от «трагической пародии утопии» [Павлова 2006] или «вторичной художественной условности» [Ковтун 2005] до «жанрово-автономного образования» [Воробьева 2009] и «постантиутопии» [Комовская 2014]. Мы идентифицируем антиутопию прежде всего как текст, «высмеивающий воображаемые социальные порядки и имеющий своей темой ложность любой идеологии» [Латынина 1992], а также как текст, который стремится к сложной интерпретации заведомо искаженно организованного квазимира.
Антиутопия «Кысь» Т. Толстой о последствиях утраты культурного кода
Тему взаимоотношений персонажей и книги в романе Т. Толстой можно исследовать бесконечно. Действительно этот роман «ознаменовал возрождение новой отечественной антиутопии “нулевых”» [Оробий 2014: 448]. Нам важен металитературный аспект, вернее степень влияния характеров, изображенных Т. Толстой, на творчество В. Сорокина и В. Пелевина. Именно «перерожденцы» Толстой как носители неразвитого сознания, способные лишь на плоские обобщения, прижились и надежно прописались в ряде романов-антиутопий XXI века. Очевидна схожесть антиутопического мировоззрения писателей: чаще и чаще они изображают героев, принимающих за истину то, что на самом деле является бредом, безумием, продуктом пропаганды и т. д.
Обратная перспектива развития человечества напрямую связана с отменой аксиологической и эстетической значимости книги. По сюжету антиутопии все ценности цивилизации и культуры безвозвратно утрачены, а уцелевшие бумажные книги сосредоточены в руках правящей диктатуры. «Санитары» занимаются очищением нового общества от остатков книжной культуры. Искоренение свободомыслия протекает будто по рецепту грибо- едовского Фамусова: «Уж коли зло пресечь, забрать все книги бы да сжечь» [Грибоедов 1986: 105].
Мотив книги словно разделяет героев на тех, кто родился после взрыва («голубчиков»), и тех, кто жил до взрыва («прежних» и «перерожденцев»). «Прежние» пытаются хранить осколки культурного наследия прошлого, но они уже не способны ничего изменить. В ценности «перерожденцев» книга не входит, они вспоминают исключительно материальные блага: «Помидорки кубанские, огурчики эстонские с пупырышками... Иваси с лучком... Чай со слоном... Зефир бело-розовый... Пьяная вишня куйбышевская... Дынька самаркандская...» [Толстая 2001: 208-209]. Мир «перерожденцев» измеряется не прочитанными книгами или впечатлениями от путешествий, музеев или концертов, а физиологически конкретными удовольствиями, их речь упрощена и примитивна. В новой реальности «перерожденцы» служат у богатых голубчиков, их буквально запрягают в сани и бьют кнутом, держат в хлеву, что окончательно приравнивает их к категории скота: «Волосатые, черные, - страсть. Вся шерсть по бокам в колтуны свалямши. Морды хамские. Кто о прутья бок чешет, кто пойло из жбана лакает, кто сено жует, кто спать завалился, а трое в углу в берестяные карты дуются, переругиваются» [Толстая 2001: 196].
Книга - мощное средство психологический характеристики главного героя: она обнажает синкретический примитивизм нового типа сознания, лишенного способности к сложным когнитивным и логическим операциям, а также к критическим суждениям. Голубчик Бенедикт в начале романа пребывал в счастливом для него бытовом и мировоззренческом средневековье: топил печь дровами, питался мышами да переписывал, подобно герою «Шинели», в берестяные тетради чернилами из болотной ржави малопонятные ему тексты. Образ Бенедикта по ряду признаков, как уже было отмечено исследователями [Давыдова 2002: 28] соотносим с булгаковским Шариковым: такое же неисправимое нежелание развиваться, самодовольное бахвальство; Шариков поступает в отдел по очистке от бродячих животных, Бенедикт - в санитары, чтобы контролировать инакомыслие. Кошачьи и мышьи интертекстуальные подсветки становятся сюжетно значимыми: металитературной отсылкой к сказке А.Н. Толстого «Золотой ключик» становится в «Кыси» не только борьба с мышами, но и мотив изготовления деревянного истукана Пушкина. Однако если волшебное полено в талантливых руках добрейшего папы Карло превращается в задорного Буратино, то глухая колода под тупым топором Бенедикта - в кривоватого с плоским затылком шестипалого идола, которого создатель считает Пушкиным.
Родившееся после взрыва поколение уже утратило цивилизационный культурный код, оно не способно к восприятию искусства. В книгохранилище главного санитара Бенедикт обнаруживает альбом по изобразительному искусству - «цельная книга цветных картинок»: на картинах «бабы голые, розовые, - и на траве сидят, и на тубарете, и в раскорячку, и по-всякому! Которые тощие, как метла, а другие ничего, полненькие. Одна вон на лежанку лезет и одеялку откинула...» [Толстая 2001: 228]. Читатель вынужден как бы невольно переводить «искусствоведческий» дискурс героя в иной семиотический контекст, подбирая адекватную цепочку сюжетов с натурщицами: возможно, Бенедикт рассматривает репродукции картин «Завтрак на траве» Эдуарда Мане, «Обнаженная в кресле» Роберта Фалька и какой-то из вариантов «Красавиц» Б. Кустодиева. Диминутив «одеялко» отсылает к той работе Б. Кустодиева, где героиня, пышнотелая красавица, сидит на сундуке (чем не лежанка? Вспомним, что Шариков любил спать на «лежанке» в кухне) на пуховых перинах с откинутым розоватым кружевным одеялом. Следующий экфрасис отсылает уже к советской живописи: «Полистал дальше, - мужики какие-то идут себе куда-то, идут, идут, с граблями, - должно, репу сажать» [Толстая 2001: 228] Это искаженная интерпретация картины А. Дайнеко «Оборона Петрограда», сюжет которой посвящен победе Красной армии в гражданской войне, носит скрытый иронический намек: армия рабочекрестьянская, значит, идут «мужики». На нижнем переднем плане изображены бодро шагающие добровольцы с ружьями («граблями»), на дальнем плане - измотанные и раненные после сражения бойцы. Картина Г. Гольбейна «Послы» в простонародной интерпретации Бенедикта выглядит так: «Мужики сурьезные, важные, на голове шапка блином, на грудях цепь желтая, рукава пышные, как у бабы» [Толстая 2001: 228].
В антиутопии показаны герои с ограниченными чувственными и рациональными способностями, напрочь лишенные воображения и фантазии, способные лишь на заведомо ложные плоские обобщения. Вспомним, как Бенедикт придумывает свою систему классификации книг в библиотеке. Логика подбора мотивирована не содержанием книги, а ассоциативно. Так, авторы разных профессий, эпох, различной значимости объединяются в список исключительно по принципу энтомологических или орнитологических гнезд: «Мухина, Шершеневич, Жуков, Шмелев, Тараканова, Бабочкин...»; «Орлов, Соколов, Сорокин, Гусев, Курочкин, Лебедев- Кумач, Соловьев-Седой» [Толстая 2001: 247]. Бенедикт ставит в один ряд писателя-эмигранта, автора трагической книги о гражданской войне «Солнце мертвых» Шмелева и советского военачальника Жукова. Конфигурация фамилий «Молотов, Топоров, Пильняк, Гвоздев» [Толстая 2001: 247] продиктована логикой инструментария плотника (молот, топор, пила, гвозди). Однако Пильняк только по звуковому принципу соотносится с пилой, поскольку фамилия этимологически восходит к значению «сторожить». Но мы помним, что Бенедикт, кроме федор-кузьмичского наречия, никаких других языков не знает.
Таким образом, антиутопия Толстой предупреждает о последствиях утраты культурного кода: произойдет тотальное оглупление населения города, а примитивное сознание будет открыто любой пропаганде. Вот почему большинство героев антиутопии склонно к агрессии, использует язык вражды, демонстрируя ненависть и нетерпимость, а вовсе не маниловское «парение».
Проблема когнитивных искажений и симуляции культуры в антиутопии В. Сорокина «Манарага»
Как и в антиутопии Т. Толстой «Кысь», в книге «Манарага» В. Сорокина создается картина неопределенного будущего, в котором безвозвратно утрачены книжная культура и ценностные ориентиры прошлого. «С тех пор как человечество перестало печатать книги и навсегда сделало лучшие из них музейными экспонатами, book'n'grill появился на свет <...> Девяносто процентов отпечатанных человечеством книг были сданы в утиль или просто выброшены на помойки, чтобы не занимали пространство в квартирах» [Сорокин 2017: 7]. Доминантной становится проблема когнитивных искажений, симуляции культуры и грядущего самораспада сознания человека. В цифровом мире бумажная книга превращается в вещь-товар (полено, дрова) для общества потребителей стейков на гриле. Аксиологическая и эстетическая девальвация книги связана с обесцениванием самой способности думать, что концептуально значимо для распознавания интертекстуальных литературных загадок в тексте.
Трудно не согласиться с исследователями, что сюжетный либрицид - это сюжетно-смысловой интертекстуальный мост, связывающий фантастический сюжет В. Сорокина о book'n'grill с известными произведениями мировой литературы Турышева О.Н. Сожжение книг: новая семантика старого мотива на материале романа В. Сорокина «Манарага» // Филологический класс. 2018. №2 (52). С. 141-145., однако напомним, что именно проблема искажения культурного кода выступает в романе на первый план. Если в романе М. Сервантеса библиотеку Дон Кихота цензурируют священник и цирюльник, а затем отправляют в костер книги, ставшие источником «безумных» идей героя, то в антиутопии Сорокина мотив сжигания книг продиктован совершенно иными причинами, а сама связь с романом Сервантеса обозначена лишь названием ресторана «Дон Кихот» и моделью кухонной печи «Дон Кихот». Разумеется, первое издание книги «Дон Кихот» сжигают для поджарки каре барашка: блюдо и книга коррелируются в семантическом поле жертвы. Книги служат уже не интеллектуальным, а гастрономическим удовольствиям и массовой моде на book'n'grill. Мотив сожжения рукописей помогает подключить русскую литературную традицию: в читательской памяти оживают творческая история второго тома поэмы Н.В. Гоголя «Мертвые души» и стержневой мотив романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита». Именно эти произведения придают интертекстуальную гравировку антиутопии Сорокина.
«Умные блохи», вмонтированные в голову героя романа повара Гезы Яснодворского, собирают хаотичную информацию о кухне и литературе, подобно тому, как работают нейросети. «Умная блоха» у Сорокина - это образная вариация голосовых помощников из цифрового мира (например, Siri на устройствах Apple, Alexa в аудиоустройствах Amazon или Алиса в приложении Яндекс). Интернет-текст не читают как книгу, его просматривают, вернее «прыгают» по заголовкам, гиперссылкам, абзацам. Чтение книги, предполагающее напряженную духовную интеллектуальную работу, заменяется на беглое, сугубо информационное ознакомление. Компрессия и редукция - основные принципы создания текста нейросетью, причем в подобном тексте весьма часто встречаются когнитивные искажения. Примером может послужить представление героя-повара у Сорокина о Санкт-Петербурге, как о «... красивом городе, построенном царем Петром на костях русских крестьян. Блоха сообщает, что крестьян в то время целыми деревнями сгоняли, вываривали в огромных котлах, кости дробили, мололи в муку, добавляли образовавшийся во время варки клей, гальку и получали так называемый русский бетон» [Сорокин 2017: 58].