Поскольку речь идет о традиционном, доиндустриальном обществе, ключевую роль в его духовной жизни играли религиозные воззрения населения. Особенностью Абхазии было царившее здесь издавна конфессиональное разнообразие, отсутствие универсальных культов и религиозных практик, одинаково почитаемых всеми представителями абхазского народа. Это порождало инертное, чуждое фанатизму и догматизму отношение к вопросам веры: «Религия ни в каком отношении не налагает различия между жителями Абхазии. Часто в одном семействе находятся христиане и магометане и живут между собою в совершенном согласии»(Завадский 2005: 353). В такой ситуации духовная сфера жизни абхазского общества не могла предоставить политическим лидерам эффективных идеологических инструментов упрочения своей власти.
В результате уклад жизни абхазов не допускал полного социального обособления элиты и отделения практики управления от основной массы населения. Аристократия была вынуждена «играть по правилам», навязанным ей крестьянским населением, поскольку была «слишком слаба для выполнения лежавших на ней обязанностей по управлению страною и должна была опереться вследствие того на порядок и внутреннее устройство, выработанные самим народом, возникшие в его среде именно вследствие непрочности, ненадежности, слабости той власти» (Краевич 2012: 540). Как и рядовое население, представители горской знати объединялись в горизонтально интегрированные структуры, что превращало их в универсальные безальтернативные формы объединения людей, замещающие собой надродовые бюрократические институты управления.
Родственные формы самоорганизации у абхазов - союз нескольких фамилий, собственно фамилия (род), патронимическая группа и, наконец, входившие в его состав большие семьи - подробно изучены (Бахиа 1986; Ина-липа 1965; 2002). Они интересны как коллективы, способные выступать в качестве субъектов социально-политических отношений локального уровня: на равных вести диалог или борьбу с другими такими же коллективами или политическими лидерами.
Родственные коллективы не подменяли полностью интересы отдельного человека интересами коллектива, не подавляли его, а стояли на службе у каждого из его членов, поскольку были организованы как сообщества равных, в которых если и имелись лидеры, то только в качестве primus inter pares. В то же время структурно они не были абсолютно лишены внутренней иерархии. При той широте функций, которые они выполняли, и количестве людей, входящих в них, это было бы невозможно. Внутригрупповые лидеры не были обособлены от рядовых членов коллективов, но были опутаны множеством глубоко личных связей с ними. Таким образом, эти коллективы представляли собой объемные сетевые структуры(Олескин 2013: 30-31), обладающие неформальной внутренней иерархией.
Каждый род, патронимическая группа и большая семья имели два центра неформального лидерства: в лице наиболее влиятельного в обществе, политически активного члена родственного коллектива (политический лидер коллектива), а также в лице духовного лидера - старейшины. Их лидерство не было наследуемым и не предполагало особых преференций. Каждый выполнял свою функцию. Старейшина разрешал внутригрупповые конфликты, руководил культовыми и праздничными мероприятиями. Политический лидер выступал как организатор и руководитель акций, обеспечивавших защиту интересов родственного коллектива, что в свою очередь позволяло ему использовать силовой (читай - военный) потенциал коллектива в своих интересах. Оба этих внутригрупповых лидера совместно представляли свою родственную группу (патронимию или большую семью) на народном Сходе.
В XIX веке род (фамилия) уже не был у абхазов ни господствующей формой общественного устройства, ни основным типом родственного объединения: демографический рост и активная практика переселения давно рассеяли фамилии по разным частям страны, где они образовывали свои отдельные большие семьи и патронимии (абипара). Последние были самостоятельны, а отношения между ними разнились: от активного сотрудничества до реальной кровной вражды. Иногда одна патронимия отказывалась признавать другую принадлежащей к собственной фамилии. В таком положении единство фамилии реализовывалось только в экстраординарных случаях и требовало наличия влиятельного и решительного организатора, способного сплотить рассеянных по всей стране родичей перед лицом большой опасности, тем самым воплотив в реальность ее гипотетическое единство. Примером тому может служить ссора между князьями Г. Чачба (Шервашидзе) и Х. Маан (Маргания), когда «весь многочисленный род Марганиев, христиане и мусульмане, из Самурзакани и Абхазии мгновенно собрались, как один человек, под знамя Хасана» (цит. по: Ина-липа 1965: 434). В данном случае со всей очевидностью проявилась сущность рода как института, призванного обеспечить защиту интересов каждого из членов родственной группы за счет коллективной поддержки: «Вся эта фамилия составляет по народным обычаям общий союз, налагающий на всех и каждого обязанность взаимной защиты и мести в столкновениях с другими фамилиями. Но между собою они разделяются на частные фамильные союзы»(Серебряков 2011: 357).
Для знати, не являвшейся основным производителем и нуждавшейся прежде всего в военно-политической поддержке, предпочтительна была родственная солидарность на уровне фамилии: во-первых, потому, что подобная поддержка носила нерегулярный, эпизодический характер, во-вторых, в силу социальной природы знатного сословия, главным содержанием жизни которого являлась борьба за власть. Это означало, что высокая концентрация представителей одного знатного рода в одном месте была ему противопоказана, поскольку каждый из них стремился обрести свою подконтрольную территорию и обезопасить ее от притязаний со стороны родичей, но одновременно нуждался в их поддержке. Внутри рода возникал конфликт интересов, оказывавший разрушительное воздействие на его целостность.
Так произошло, например, в провинции Цабал (Цебельда), где сводные братья из княжеской фамилии Амарщан (Маршания) разделились на две партии, споря о господстве над провинцией: братья Хенкурас и Батал-бей против Шабата и Эшсоу. Вражда эта, тянувшаяся с 1830-х по 1860-е годы, имела катастрофические последствия как для самой фамилии Амарщан, так и для населения оспариваемой провинции. Несмотря на родство, борьба между братьями велась на уничтожение, и в нее было втянуто население. Раскол был усугублен тем, что, стремясь расширить свои военно-политические возможности, борющиеся партии стали привлекать внешние силы. Шабата и Эшсоу привлекли сванов и жителей нагорных провинций страны Псху, Дала, Ахчипсоу и Аибга. Хенкурас и Батал-бей опирались на поддержку владетеля Абхазии и русской имперской администрации. Результатом вражды стали не только разрушение единства фамилии Амарщан (Маршания) и ее распад как единой политической силы, но и хроническая военно-политическая нестабильность в Цебельде, ставшая причиной выселения местного населения в Османскую империю.
В логике родственной солидарности описываемые события были катастрофой: основной силовой механизм защиты родственного коллектива обратился против него самого. В такой ситуации рассеянная форма существования родственного коллектива - род (фамилия) - была наиболее приемлема.
Ввиду того, что фамилия зачастую выступала как единый субъект социально-политических отношений, она была заинтересована и имела возможность вступать в союзы с другими фамилиями. Создавался союз, оформленный в логике родственной солидарности - через заключение браков между представителями фамилий, вступающих в союз.
Фамильные союзы не имели четко обособленного руководящего центра с исключительными, формально закрепленными полномочиями, но являлись союзом примерно равных сторон. Это был образец горизонтальной формы самоорганизации, имеющей выраженную политическую природу, ведь родственная или квазиродственная связь зачастую служила в абхазском обществе источником власти. Это объясняет, почему конкуренция за заключение выгодных фамильных союзов была важной составляющей политической жизни Абхазии в XIX веке. В 1869 году П. Краевич (2012: 541) обратил особое внимание на царившее в абхазском обществе «общее стремление… вступить с сильными фамилиями в родство посредством браков, или посредством столь употребительных между всеми жителями вообще способов сближения с неродственными фамилиями чрез усыновление или воспитание, заменяющие кровное родство».
Политическая природа фамильного союза обусловливала сугубо прагматичный подход к выбору союзников как способу расширения военных и политических возможностей. Вследствие этого фамильные союзы не были стеснены сословными границами. Если определенная фамилия анхаю была многочисленна и влиятельна, знать не гнушалась заручиться ее военно-политической поддержкой через установление родственной или, чаще, квазиродственной связи, как это, например, сделал представитель княжеского рода Амарщан (Маршания) Коция, усыновленный крестьянином К. Басария(Инал-ипа 1956: 76).
Для свободного крестьянства (анхаю) как сословия, занятого в производстве общественного продукта, а значит, нуждающегося в обеспечении трудовой кооперации, предпочтительной формой существования родственного коллектива была патронимия - объединение нескольких больших семей, имеющих одного предка и проживающих в рамках одной или нескольких близко расположенных соседских сельских общин (ахабла-ацута). В абхазском обществе XIX века это была основная форма родственного коллектива, способная выступать как полноценный орган самоуправления и субъект политических отношений местного уровня. В отличие от территориально разобщенной фамилии, единство которой реализовывалось только в экстраординарных случаях, патронимия представляла собой модель совместной жизни и постоянного сотрудничества родственной группы людей. Структурно патронимия состояла из нескольких больших семей. Всякая большая семья (базовая форма родственных коллективов в абхазском обществе) состояла из близкородственных семей нескольких поколений. Из-за недостаточной численности состоящих в ней людей и компактности проживания функции ее ограничивались решением хозяйственно-бытовых вопросов.
М. О. Косвен (1963: 190) в свое время подчеркивал, что «патронимия принципиально всегда локализована». В отличие от рассеянной фамилии это была родственная группа, поставленная условиями территориальной близости проживания ее членов в ситуацию неизбежного повседневного сотрудничества и совпадения интересов по насущным экономическим, социальным и политическим вопросам. В итоге как институт местного самоуправления патронимия обладала серьезным достоинством, которое заключалось в быстроте получения информации, внутреннего согласования, принятия решений и, наконец, их реализации общими усилиями. Это выгодно отличало патронимию в деле решения управленческих задач в масштабах сельских общин и от фамилии, и от народного схода всего населения акыта, и от княжеского управления, осуществляемого через представителей, ибо эти три варианта требовали гораздо больше времени на обмен информацией по текущей проблеме и согласование позиций сторон. Кроме того, компактность проживания, наложенная на родственную солидарность, позволяла патронимии обеспечивать себе эффективную оборону и силовой контроль над ресурсами той территории, где она располагалась. При благоприятных условиях, к коим относились рост численности, влиятельность и социальная принадлежность, такой контроль мог перерасти в военно-политическое доминирование патронимии на определенной территории.
Строгая локальная привязка патронимии обуславливала ее сущность как переходной формы между родственным и территориальным типами самоуправляющихся коллективов. Несмотря на структурную простоту и устойчивость родственных сообществ, их возможность обеспечить интеграцию и управление людьми четко ограничивается их численностью и ареалом проживания, а также сложностью тех задач, которые возникают перед населением в ходе исторического развития. К началу изучаемого в работе периода можно констатировать исчерпание потенциала родственного принципа интеграции людей, его несоответствие новым социальным и политическим задачам, встающим перед абхазским народом, что проявлялось в следующем:
- распаде родов (фамилий) на игнорирующие друг друга или враждующие между собой патронимии;
- рецидивах перехода родственной вражды в откровенно патологическую форму войны внутри родов (фамилий), т. е. между родственниками;
- активной практике переселения (асасства), что указывало на снижение эффективности родственной солидарности в деле обеспечения безопасности людей;
- переходе от родственного типа расселения к соседскому;
- переходе к соседскому (неродственному) принципу комплектования самоорганизующихся структур совместной трудовой и военной деятельности;
- возрастании роли персональных качеств человека в его социальном и политическом статусе по сравнению со значением фамильной и соответственно социальной принадлежности.
Разумеется, кризис в данном случае означал не отмирание родовых традиций в абхазском обществе, а их переформатирование, в ходе которого они должны были перестроиться в соответствии с новыми историческими реалиями.
Продуктивной реакцией всякой системы на кризис является рост ее структурной сложности. В человеческом обществе это выражается увеличением разнообразия форм и принципов интеграции людей. В нашем случае речь идет о переходе от родственного к территориальному принципу формирования горизонтальных человеческих сообществ: результатом эволюции абхазского общества в Новое время нужно считать тот факт, что к XIX веку территориальный принцип самоорганизации населения уже стал основным. Суть этого перехода описал в 1866 году И. Аверкиев (2005: 286-287): «Родовые союзы не обнимают всех интересов народной жизни, и между жителями данной местности или урочища, хотя и принадлежавшим к разным родовым союзам, по делам хозяйственным или в интересе взаимного обеспечения собственности и спокойствия, - из условий самой жизни возникали взаимные обязательства. По делам местного интереса жители отдельных урочищ созывались на местные собрания, для решения же важных дел, касающихся интересов всей страны, выбирались депутаты, но не от отдельных фамилий или родовых союзов, а от каждой местности или урочища».