Традиции народовластия и формы самоорганизации населения на Западном Кавказе в XIX веке
Пигарь С.С.
Аннотация
В статье рассматриваются традиции и формы самоорганизации людей в Абхазии в XIX веке, позволявшие населению обеспечить себе приемлемый уровень жизни без создания жестких иерархических структур управления. Родственные и территориальные самоуправляющиеся коллективы стали безальтернативными формами объединения людей, во многом подменив собой бюрократические институты.
Ключевые слова: Кавказ, самоорганизация, коллектив, групповая солидарность, горские народы, самоуправление.
Summary
население социальный политический
The paper considers traditions and people's self-organization forms in the 19th century Abkhazia, which allowed the population to provide an acceptable life level without rigid hierarchical control structures. Kindred and territorial self-controlling communities were the dominant forms of human consolidation, which substituted the bureaucratic institutions.
Keywords: the Caucasus, self-organization, collective, group solidarity, mountain peoples, self-government.
В XIX веке социально-политическая структура горских народов Западного Кавказа не позволяла политическим лидерам взвалить на себя функции полновластных регуляторов общественной жизни. Их неспособность уберечь общество от основных экономических, социальных и политических рисков ставила последнее перед необходимостью самостоятельно обеспечивать свою целостность и безопасность. Эта задача могла быть выполнена только благодаря объединению людей в коллективы, где они осуществляли бы всякую деятельность сообща и на взаимовыгодных условиях и где каждому был бы гарантирован минимальный набор прав, а также доля материальных и трудовых ресурсов, находящихся в распоряжении коллектива.
Наличие таких родственных и соседских объединений автоматически снижало возможность концентрации ресурсов и власти в руках отдельных людей и элитарных групп. Складывалась взаимообусловленная система: с одной стороны, лидеры не могли полностью подчинить себе горизонтально интегрированные самоуправляющиеся сообщества и монополизировать функции контроля, распределения ресурсов и обеспечения порядка, с другой - их неспособность сделать это вынуждала общество решать насущные жизненные проблемы самостоятельно, поддерживая традиции и институты народовластия. Наглядный для своего региона пример - самоуправляющиеся коллективы, существовавшие в Абхазии накануне и в период ее вхождения в состав Российской империи.
Как специфическое состояние общества, как форма упорядочивания изначально разобщенной людской массы народовластие основывается на комплексе источников, обусловливающих его существование и самовоспроизводство. Важнейшим источником горизонтальной интеграции людей в абхазском обществе служил принцип солидарности - коллективного распределения социальной нагрузки и экономических благ, а также обеспечения взаимопомощи между равными по социальному статусу индивидами. Солидарность реализовывалась в двух формах - родственной и соседской, образуя соответственно два варианта горизонтально интегрированных самоуправляющихся коллективов: родственный и территориальный.
Спаивая родственные коллективы, групповая солидарность выполняла триединую задачу:
- в экономической сфере компенсировала материальные потери обедневших членов коллектива за счет зажиточных, препятствуя имущественному расслоению общества;
- в социальной сфере служила мощным барьером для процесса отчуждения, которое в случае распада больших семей поставило бы человека перед непосильной задачей в одиночку обеспечивать себе приемлемый уровень жизни;
- являлась эффективным ответом общества на актуальную для горско-кавказского общества угрозу насилия.
Последняя задача выполнялась в рамках традиции кровной мести. Это социальное явление было неотъемлемой частью кавказской политической практики: как всякий механизм родственной солидарности, кровная месть строилась на принципе коллективного распределения ответственности за поступки и обязанности защищать жизнь, честь и имущество родных. Всякая агрессия, направленная против одного человека, наталкивалась на дружное сопротивление его родственного коллектива: нападение на одного считалось нападением на всех. Это серьезно мешало политическим лидерам использовать насилие как инструмент решения управленческих задач, поскольку на практике кровомщение игнорировало социальную градацию: оно, как дамоклов меч, висело над головой каждого, будь то князь, дворянин или простой земледелец.
Кровная месть представляет интерес как механизм, позволяющий и даже обязывающий людей обеспечивать свою безопасность и совершать правосудие самостоятельно. Это альтернатива исполнительной власти, по определенным параметрам более комфортная для людей, чем отделенные от общества и заведомо более беспристрастные государственные институты правопорядка. Кровная месть предполагала, что ответственность человека за совершенные деяния перед своей фамилией имела приоритет над ответственностью перед обществом. Эта традиция позволяла самостоятельно выносить приговор своему врагу и приводить его в исполнение. Наличие кровной мести серьезно снижало для абхазского общества как потребность, так и возможность создания универсальных надродовых институтов правосудия, обладающих монополией на насилие и подчиненных единому руководству в лице верховного правителя страны.
Кроме того, кровная месть как механизм превращения индивидуального террора в групповой препятствовала эффективному использованию населения в качестве исполнителя воли лидеров. Выполнение приказа господина, предполагающего насилие, справедливое или нет, тут же порождало затяжную кровную вражду между фамилиями исполнителей и подвластных. «Владетели, для утушения беспорядков, рождавшихся в крае, призывали вооруженную силу из посторонних племен. Это происходило не потому, чтобы владетели не доверяли абхазцам: но политика эта клонилась к устранению кровомщения в крае, если бы заставить абхазцев усмирять собственным оружием своих соотечественников» (Завадский 2005: 344).
Кровная месть была мощным источником повышения социальной энтропии, ибо в ней проявлялся господствующий в умах приоритет личных и групповых интересов над общественными. Она препятствовала не только централизации общества, но и осознанию его как единого целого, поддерживая разделение общества на множество самодостаточных, зачастую борющихся между собой коллективов.
Другая форма солидарности - соседская - была призвана обеспечить трудовую кооперацию, совместную оборону и согласованное использование природных ресурсов людьми, проживающими в непосредственной близости на ограниченной территории, т. е. в соседских общинах. Экономической основой (источником) народовластия в абхазском обществе являлся хозяйственный уклад, который носил сугубо натуральный характер, а потому предполагал ограниченность потребления ресурсов и аморфность землевладения, основанного на факте вложения труда. Это препятствовало концентрации экономических благ в одних руках и формированию категории неотчуждаемого частного землевладения. Так обеспечивалось сохранение индивидуальных крестьянских хозяйств в рамках соседских сельских общин (абх. ахабла или ацута), самостоятельно распоряжающихся землей и пронизанных механизмами взаимопомощи, что гарантировало экономическую самодостаточность категории лично свободного крестьянства (анхаю).
Эта социальная категория являлась основным носителем и защитником эгалитарных традиций в абхазском обществе XIX века. В 1866 году А. П. Черепов (2012: 163-164) писал: «Как люди, снискивающие пропитание трудами рук своих, нуждаясь в защите для обезопасения личной свободы… с себе подобными односословцами составляли союзы и отстаивали все права, какие оспаривались другими сословиями. Во всех обыденных делах каждый анхае и по обращению и по правам и по силе есть равноправный гражданин. По численному превосходству своему, по понятии о достоинстве своего звания, анхае были сильнее… аамыст (дворян. - С. П.), всегда знали, что могли с ними справиться, видели примеры и последствия открытой борьбы этих классов в соседних горских племенах и потому нисколько не были закабалены высшими классами». Действительно, результаты переписи 1868 года в Абхазии показали, что 70 % населения страны относились к категории лично свободных крестьян анхаю (Сведения… 1868: 18).
Разумеется, само по себе численное преобладание свободного крестьянства, не будучи обеспечено специальными механизмами, не могло служить основой той свободы и значимости, которой эта социальная группа обладала в абхазском обществе. Исторический опыт показывает, что во всяком сложившемся государстве с укоренившимися крепостническими отношениями крестьяне были абсолютным большинством, что нисколько не мешало аристократии прочно держать их в повиновении. Но если численное преобладание, как на Западном Кавказе, соединялось с традициями групповой солидарности, оно превращалось в серьезное социальное и политическое преимущество для наиболее многочисленной прослойки общества. Степень самостоятельности всякого коллектива напрямую зависела от внутренней спаянности и числа входящих в него людей, а по этому параметру родственные и соседские объединения, состоящие из анхаю, серьезно превосходили аналогичные объединения их главных социальных оппонентов - знати.
Властные отношения, сложившиеся между политическими лидерами и анхаю, реализовывались в виде патрон-клиентской связи, т. е. на условиях взаимных обязательств и обоюдной выгоды «как бы в силу заключенного между ними договора, нарушать не дозволялось обычаем ни той, ни другой стороне» (Старосельский, Воронов 2012: 560). «Если получатель повинности позволял себе какое-либо насилие в отношении к зависимому от него анхае, то обязательные отношения тотчас прекращались и могли восстановиться лишь по удовлетворении обиженного» (Черепов 2012: 165).
Взаимодействуя со своим патроном, всякий анхаю сохранял право и возможность самостоятельно распоряжаться личным движимым имуществом и менять своего покровителя вместе с переменой места жительства. Последнее было распространенной общественной практикой, призванной обеспечить безопасность и сохранение свободы. Соединяясь с традицией гостеприимства, такая практика переселения породила устойчивое социальное явление абхазской жизни - асасство: перемещение человека или группы из одной территориальной общины в другую на правах гостей, оберегаемых силами принявшего сообщества. По своей сути это был эгалитарный механизм, призванный предотвратить усиление контроля над рядовым населением через прикрепление его к земле. Этот «народный обычай последствиями своими оказывал благодетельное влияние… удерживая владельцев повинностей от чересчур стеснительных требований из опасения потерять все» (Там же: 170).
Важный момент, на который необходимо обратить внимание при рассмотрении социальной категории анхаю, - проявление социальной солидарности, ярким примером которой служит история народного суда, состоявшегося в 1813 году по поводу убийства М. Чачба (Шервашидзе), владетельного князя провинции Самурзакан и родственника владетеля всей Абхазии. Оно было осуществлено двумя анхаю, М. Кварацхелия в сговоре с Г. Эзугбая, с целью упредить расправу над собой со стороны князя, известного своими тираническими наклонностями. Под давлением основной массы участников народного суда, представленных лично свободными крестьянами, убийца был оправдан, несмотря на противодействие знати (Антелава 1949: 129, 133).
Многочисленность, экономическая и духовная самодостаточность лично свободных крестьян, объединенных в эгалитарные (родственные и соседские) коллективы, превращали эту социальную категорию в главного носителя традиций народовластия в абхазском обществе XIX века, вполне осознанно защищавшего эти традиции, дабы:
- защитить свою самостоятельность от притязаний знати. Они комфортно чувствовали себя в составе горизонтально интегрированных сообществ, родственных и соседских, где все были связаны узами солидарности, и не желали променять такое состояние на систему жесткого вертикального подчинения, нелицеприятный пример которого можно было наблюдать в соседней Грузии, где существовало крепостное право;
- сохранить исторически сложившийся хозяйственный уклад, основанный на трудовом праве на землю, реципрокном обмене, ограничении масштабов потребления и товарно-денежных отношений. Это блокировало имущественное расслоение общества, а значит, и обнищание крестьянства, и обеспечивало его экономическую самодостаточность;
- обеспечить себе когнитивную свободу как возможность самостоятельно формировать картину мира, включающую традиции, обряды, нормы этикета и права, вероисповедание, а также право самостоятельно оценивать наблюдаемые события общественной и политической жизни страны. Это лишало элиту монопольного контроля над информацией, а значит, и способности манипулировать сознанием масс в своих интересах;
- обеспечить возможность населению каждой местности и каждой родственной группы самостоятельно принимать политические решения в условиях хронической нестабильности, вызванной слабостью власти владетеля страны, непрекращающейся борьбы локальных лидеров за господство над регионами страны и регулярными вторжениями извне - как с целью грабежа, так и с целью покорения. Такие суровые условия порождали необходимость всякого родственного или территориального (соседского) коллектива быть не объектами, а субъектами политики локального уровня: вести самостоятельную политическую игру, вступать в союз с другими политическими субъектами или, наоборот, уклоняться от него в зависимости от ситуации.
Один из ключевых (но на сегодняшний день недооцененных) моментов в структуре человеческого общества, определяющий, возможна ли самоорганизация входящих в него людей, состоит в их способности самостоятельно формировать картину мира, осознавать свои интересы, обусловленные ими задачи и принимать на этой основе решения, что является сутью самоуправления. Речь идет об информации, воплощенной в социальных и политических воззрениях людей, их традициях, обрядах и вере, которые в рассматриваемом нами случае формировались «снизу», в самой массе лично свободного крестьянского населения Абхазии. Нет данных о наличии какого-либо специализированного института, используя который правящий слой абхазского общества мог серьезно воздействовать и тем более контролировать сознание рядового населения. Наоборот, скорее уместно говорить о том, что лично свободное крестьянство осуществляло контроль над информацией в обществе. Это обеспечивалось посредством института старейшин - формы лидерства, основанной на этических категориях и в какой-то мере альтернативной политическому лидерству. В данном случае старейшины интересны как отдельная группа, обладающая фактическим правом формировать, контролировать соблюдение и трактовать этико-правовые нормы жизни абхазского народа. В соответствии с пропорциями различных сословий общества большинство старейшин относились к числу свободных крестьян, что обусловливало их воззрения и интересы, естественно, выражающие чаяния их собственного социального слоя.