В «Физике» понятием топос обозначаются и пространство («общее, в котором находятся все тела»), и место как «особое» [10]; в «Риторике» же топосы -- это определенные речевые нормы и правила аргументации [11, с. 97-98].
Налицо двойственность трактовки, на которую исследователи, как правило, обращают внимание и которая в дальнейшем не только положила начало разным направлениям использования термина, но и внесла много неясностей. Мы же отметим неслучайность аристотелевского видения -- глубинная связь места в его физическом плане и правил (норм) мышления, производства речи, т. е. бытия человека -- это как раз то, что было схвачено в своем единстве греческой мыслью и лишь позднее «разобрано» по разным наукам. Аргументом в пользу изложенного может выступать собственно отсутствие каких-либо пояснений Аристотеля на этот счет. Чрезвычайно интересно в аристотелевском толковании и то, что топос определяется относительно бесконечного, а со ссылкой на Гесиода -- относительно хаоса [10], однако эта линия выносится за рамки данного текста по указанным выше причинам.
Что же касается двойственности трактовки, то точнее вести речь о тройственности (именно это представляется важным и значимым для дальнейшей разработки основной темы статьи) совершенно очевидно, что Аристотель закладывает характеристику движения в дескрипцию топоса, который изначально определяется через «перемещение», и это не просто какое-то вялое, аморфное движение, но (подчеркнем!) устремленность «к собственному месту».
Аристотелевская трактовка стала истоком, породившим дальнейшее развитие разнообразнейших учений о топосе; наша же задача далее состоит в том, чтобы рассмотреть понятие топос сквозь призму понятий, которые предварительная интуиция полагает и родственными, и более или менее близкими по значению, и способными раскрыть искомый смысл. Таковыми будут пространство, этос и хинтерланд (hinterland). И если к первым двум мы обратимся очень кратко, отметив лишь принципиальные акценты, то на последнем остановимся с достаточной степенью подробности.
Итак, Аристотель рассматривал топос через бесконечность и хаос, проводя дефиницию, вместе с тем, между топосом как общим и как особым; некоторые авторы (например, в литературоведении) склонны к соотнесению понятий топос -- локус, где локус есть частное по отношению к топосу; нам же представляется более убедительным определить топос как частное по отношению к понятию пространства.
Несколько слов о концепции производства пространства Лефевра, аргументирующих в том числе неслучайность обращения именно к этому автору. Французский социолог предлагает подход, позволяющий преодолеть дихотомическое вйдение пространства, и рассматривает его в трех планах, аргументируя, в частности, тем, что «двучленное отношение сводится к оппозиции, контрасту, противоречию» [3, с. 53]; «философия положила много труда, продолжает автор, чтобы преодолеть двучленные отношения -- субъекта и объекта, res cogitans и res extensa у Декарта» [3, с. 53] -- эта мысль очень важна, в том числе ввиду причин топологического поворота, о которых говорилось выше.
Лефевр уходит от диады, в рамках которой мыслилось пространство, и это принципиально важно для нашего понимания структуры топоса. Автор выстраивает триаду пространственная практика -- репрезентация пространства -- пространство репрезентации [3, с. 47, 51-53]. Социальное пространство предстает во всей своей множественности, сопоставимой скорее с множественностью «слойки» (пирожного, именуемого «наполеон»), «чем с гомогенно-изотропным (евклидоводекартовским) пространством в классической математике» [3, с. 97]. Важнейшее и методологически значимое положение работы Лефевра исходит из его ключевой идеи -- идеи производства пространства: «Изменить жизнь», «изменить общество» -- все эти слова бессмысленны, убежден автор, если нет производства соответствующего пространства [3, с. 72]. К этой мысли мы еще не раз обратимся.
Итак, главное применительно к теме статьи и с учетом понимания топоса как частного по отношению к пространству -- во-первых, преодоление дихотомии в трактовке пространства («триада Лефевра»), во-вторых, идея производимости пространства, т. е., в числе прочего, некоего сознательно направленного усилия.
Топосы делают, создают пространство. Пространство есть некая мегаструктура, топос -- более локальная структура; все топосы переплетены, перепутаны и лишь в определенных ситуациях как бы собираются, более или менее четко очерчивают свои границы. В итоге всё во всём. Так и есть. И лишь ясный (или воспаленный!) ум философа «собирает» топосы, и лишь в таком случае они имеют грани, границы, некие невидимые обыденному взгляду отличия и более или менее определенные характеристики.
Согласно известному выражению, «философия -- дисциплина, состоящая в творчестве концептов» [7, с. 13]); данное видение позволяет в том числе сместить акцент на ее процессуальную характеристику.
Нет ли здесь некоторого противоречия: с одной стороны, мы пытаемся вести речь о том, что есть место, топос философии (т. е. с позиции пространственных аспектов), с другой -- подчеркивая модальность процесса, движения (философии как производства или творчества, дефиниция в данном случае не важна) и т. д., мы начинаем говорить в терминах временных характеристик? Именно это противоречие сообщает особую сложность пониманию структуры топоса.
Однако вспомним перемещение, устремленность Аристотеля при описании топоса. Преодоление дихотомии и выстраивание триады при характеристике пространства привлекло нас в теории Лефевра. Настало время обратиться к концепции Ло, посредством которой мы пытаемся разрешить указанное противоречие, но прежде попробуем сформулировать некоторые предварительные выводы.
С определенной степенью условности понятием топос философии можно обозначить совокупность тех мест, где случаются философские события, где производится философия. Как в таком случае соотносятся производство топоса философии и производство самой философии? Можно ли, производя первое, не производить второго? Ответ очевиден: конечно, нет! Однако именно это зачастую происходит -- как подмена, фальсификация, очередной симулякр. Более того, пытаясь производить исключительно первое (т. е., по сути, пустое место), тем самым собственно производство второго, т. е. философии, выталкивается на обочину, уничтожается. Надо сказать, что и на вопрос: можно ли, производя второе (философию), не производить первое (топос), -- ответ также будет отрицательным, поскольку именно и исключительно производство философии способно произвести ее топос. При этом физические характеристики отнюдь не всегда прямо пропорциональны метафизическим, смысловым (хайдеггеровский пример с Гераклитом, согревающимся у печи, так поразившим толпу любопытствующих, и здесь очень уместен). Именно производство философии определяет форму бытия ее топоса. (Заметим в скобках, что у Хайдеггера producere -- про-из-вести означает «развернуть нечто до полноты его существа, вывести к этой полноте», осуществить [8].)
Мы создаем топосы, уникальные миры, в том числе за счет материального, тех вещей, которые нас окружают, которыми мы себя окружаем. Это не просто вещи, это отражения наших мыслей, способов мышления, способов жить в определенном месте, поступать определенным образом. Именно через понятие топоса обнаруживается подлинная, живая связь материального и духовного. При таком понимании топос сродни этосу в интерпретации Хайдеггера, который греческий этос переводит не как нрав, характер, но шире -- как обитель, т. е. целостная и автономная точка бытия (обитания) человека в мире.
Обратимся, наконец, к концепту хинтерланд Ло, но прежде -- к идее британского ученого о топологически множественных объектах.
Надо заметить, что идея производимости пространства пронизывает научное творчество Ло. В свое время Лефевр заметил, что словосочетание «производить пространство» вызывает удивление [3, с. 30]. Ло также отмечает сложность понимания создаваемости пространства, что происходит, в частности, потому, что мы не видим работы по его производству. Пространственность «осела» в вещах [12, с. 36].
Будем иметь в виду, что автор не делает прямых ссылок на исследование Лефевра и главная его идея находит у британского ученого весьма своеобразное преломление, раскрываясь посредством интерпретации научного метода как не только описывающего реальность, но и создающего ее; в несколько иной фразеологии, но речь также может идти о производстве пространства. Мы же полагаем не только возможным, но и весьма продуктивным использовать данную логику применительно к топосу философии.
Задаваясь вопросом «Что такое объект?», автор, апеллируя к акторно-сетевой теории «в исходной ее форме», дает предельно конкретный ответ: «Объекты являются “производными” некоторых устойчивых множеств или сетей отношений» и утверждает, что «объекты сохраняют свою целостность до тех пор, пока отношения между ними стабильны и неизменны» [12, с. 30]. Утверждает с тем, чтобы позднее парадоксально опровергнуть это «фундаментальное допущение» и, с другой стороны, привести новые аргументы для его подтверждения.
Принципиальное уточнение состоит в том, что «объекты представляют собой пересечения характеристик неизменности формы в разных топологиях» [12, с. 35]. Л о говорит не только о множестве топологий, каждая из которых указывает на «взаимное производство пространств и объектов» (эту мысль высказал и Лефевр), но и о том, что объекты «не могут быть корректно описаны без должного внимания к их интертопологическому происхождению» [12, с. 35], тем более, добавим, столь сложные объекты, как топосы. Являясь одним из представителей АСТ, Ло акцентирует внимание на том, что данная теория допускает не один, а множество современных способов производства пространства («способов упорядочивания», или «собирания», в терминологии автора). Эта мысль позднее приобретает отчетливые контуры в разработке ключевого концепта Hinterland, который определяется как «пучок неопределенно далеко распространяющихся... отношений», или, скажем иначе, обширная и весьма запутанная совокупность взаимосвязей, «которые включают утверждения о реальности и сами реалии» [13, с. 97, 331-332]. Данный термин может обозначать внутренние районы, глубокий тыл, место, расположенное далеко от прибрежной границы (полосы), районы, находящиеся в глубине страны, и т. д.
Данный концепт есть результат позиционирования научного метода (в терминологии автора, метода -- сборки, которая и есть реализация хинтерланда [13, с. 36]), главный пафос которого сводится именно в множественности возможностей «собирания» (т. е. производства) научного метода вкупе с производимой им реальностью. Таким образом, в одном случае (у Лефевра) речь идет о взаимном производстве объектов и пространств, и эта мысль подхватывается Ло; во втором случае утверждается взаимообусловленность научного метода и реальности.
И если М. Фуко в большей степени интересуется «границами условий возможного» [12, с. 30], при этом сами границы «устанавливаются современной эпистемой» [13, с. 173], то Ло -- расширением, более того, производством новых возможностей; он пытается заглянуть за границы возможного, найти неоткрытые континенты и «исследовать затененные, гетеротопичные места. которые лежат за пределами сегодняшних возможностей» [12, с. 31]. Именно поиску новых возможностей, альтернатив (в терминологии Ло «инаковости») посвящены исследования автора; именно это отражает хинтерланд. Собственно сам термин подтверждает намерение Ло рассмотреть тему производства новых возможностей «пространственно или, вернее, топологически» [12, с. 31]. Автор говорит о различных формах пространственностей, в частности таких, как «регионы, сети и потоки» [12, с. 31].
В первом случае («регионы») понимается место географическое, т. е. место (пространство) в его физическом смысле; во втором -- сетевое, т. е. то, которое конституируется отношениями; в третьем -- пространство потоков, где условием существования объекта является изменчивость, нестабильность. Заметим, что Ло вводит такие понятия, как нестабильный объект [12, с. 37], ускользающий объект [13, с. 180-217].
Итак, Ло выделяет особый тип пространственности -- пространство потоков. Данный термин позволяет зафиксировать движение, изменчивость, текучесть (вспомним гераклитовскую идею «в одну реку...», равно как и сентенцию относительно того, что «мы не слишком хорошо оснащены, чтобы мыслить движение» (Роберт Купер, цит. по: [13, с. 218])) как главные и непременные условия и его производства, и его бытия.
«Изменение необходимо для сохранения гомеоморфизма» -- это утверждение звучит как парадокс [12, с. 38], который, впрочем, снимается уточнением, суть которого в том, что топология создает пространства посредством установления правил, правила же дают ответ на вопрос «Что именно следует считать гомеоморфным объектом?». Число возможных правил (и, соответственно, возможных пространств) не ограничено [12, с. 41]. Предлагая термин «пространственность», а не «пространство» -- глобальное понятие кон¬цепции Лефевра, Ло, полагаем, тем самым избегает терминологической путаницы.
Джон Ло выдвигает весьма продуктивную гипотезу, которая гласит: «объекты могут быть поняты как пересечения между различными определениями непрерывности формы: евклидовой, сетевой и текучей» [12, с. 41], что дает возможность разрешить сложнейший вопрос структуры и представить топос философии как множественный объект, существующий в качестве пересечений различных пространств.
Топос философии конституируется различными, возможно, плохо совместимыми, на языке Ло, формами пространственностей. Почему, однако, «плохо совместимыми»? Ответ кроется в том, что то, что на одном уровне может восприниматься как потеря, утрата объекта как такового (утрата целостности, гомеоморфизма), на другом, напротив, может означать импульс для движения и развития.
Уточним в самом общем плане отличие понятий топос и hinterland, обнаруживших в первом приближении значительное методологическое сходство. Интересно, что в ранней (программной, как представляется) статье Ло данное понятие даже не упоминается, но из нее становится понятным его зарождение; окончательная же кристаллизация осуществлена в более поздней работе. Хинтерланд в большей степени акцентирует пересечение двух типов пространственности -- материальной и семиотической (ввиду чего концепция Ло иногда называется материально-семиотической), в терминологии статьи Ло -- физической (евклидовой) и сетевой. Топос философии -- пересечение трех типов пространственностей: именно тип изменчивой, текучей пространственности с подвижными (размывающимися и вновь возникающими) границами вкупе, разумеется, с двумя другими и создает то самое место в его особом философском понимании, которое мы именуем топосом.