В результате этого противостояние приобретает внеэкономические и внеполитические формы, в том числе и форму международного терроризма. В этой связи современный международный терроризм в широком значении данного понятия - это не столько столкновение религий, наций, цивилизаций, сколько антагонизм между страшной бедностью нередко потенциально богатых регионов и беспредельным богатством развитых стран. И здесь движущей силой выступает не столько сама бедность, сколько величайшая социальная несправедливость в мире, удерживаемая с помощью серьёзного прямого и косвенного давления и насилия одних слоёв общества над другими, одних стран над другими, одних народов над другими [32]. Как известно, психологически бедность крайне негативно воспринимается и очень тяжело переживается именно на фоне социально-экономического неравенства.
В силу этого притязание групп государств на доминирование в мировом сообществе становятся психологической почвой для возникновения ненависти и мести, особенно при сопутствующем идеологическом и религиозно - фанатическом оформлении [30]. Вследствие политики неолиберального глобализма, по мнению Н.М. Хазанова, Г.Г. Дилигенского, К.В. Маркова и других авторов, создается почва для распространения среди больших групп населения неприязни, и даже враждебности к Западу, зачастую получающей свое выражение в экстремистских действиях [7]. Ярким примером этого служат события 11 сентября 2001 г. Террористами были тщательно спланированы и основательно подготовлены удары по символам экономического и военного могущества США - Всемирному Торговому Центру и Пентагону. Это, на наш взгляд, является иллюстрацией "эффекта бумеранга", который, по мнению У. Бека, выражается в том, что риски раньше или позже настигают и тех, кто их производит, так как, распространяясь, несут в себе социальный эффект бумеранга: имеющие богатство и власть тоже от них не застрахованы. Скрытые до поры до времени "побочные воздействия" начинают поражать и центры их производства. Агенты модернизации, подчёркивает У. Бек, сами основательно и очень конкретно попадают в водоворот опасностей, которые они же породили и из которых извлекали выгоду. Это происходит в самых разных формах [2]. Примером такой формы, по нашему мнению, является движение глобального джихада, который характеризуется авторитетным салафитским теологом Омаром Абу Омаром как "деятельность групп и организаций, направленную на уничтожение светских режимов и возрождение исламского правления, призванного объединить нации в исламский халифат". "Глобальный джихад, - пишет он, - не реформирует существующие режимы, а уничтожает их. Это не только вооружённая борьба, а прежде всего всестороннее цивилизационное видение …". [18].
Безусловно, данное движение является ответной реакцией на то, что сильные государства "золотого миллиарда" используют глобализацию как инструмент своего господства и "взламывания" всех охранных барьеров более слабых государств - финансово-экономических, территориальных, национально-культурных [30]. В этой связи показательно, что американский миллиардер Дж. Сорос в своей книге "Мыльный пузырь американского превосходства" пишет: "Власть в самой сильной державе на Земле оказалась в руках экстремистов, которые руководствуются одной из самых диких форм социального дарвинизма: жизнь есть борьба за существование, и мы должны в основном рассчитывать на силу, чтобы выжить..." [29]. Сходного мнения придерживается и всемирно известный американский профессор Н. Хомский подвергает беспощадной и развернутой критике американский неолиберализм, или корпоративную систему экономики и политику, развязавшую, с его точки зрения, сегодня под флагом "глобализации" классовую войну против народов мира.[15].
Цивилизационная экспансия западного мира во главе с США, для многих стран, не входящих в "золотой миллиард", и особенно стран исламского мира, с точки зрения восприятия ими ситуации в мире оценивается как аналог цивилизационного терроризма [30]. Соответственно, политизация ислама рассматривается как реакция мусульманского мира на глобальные вызовы, непосредственно затрагивающие экономический, политический и идеологический аспекты развития мусульманского сообщества (уммы) [28]. Такая реакция во многом обусловлена тем, что западная модель глобализации воспринимается исламским миром как "стихия, катастрофа для уммы, разрушающая религиозные основы, привносящая принципы насилия в исламский мир"[37]. Неолиберализм, полагает Н. Хомский, это политика, посредством которой относительно небольшая группа лиц, руководствуясь частными интересами, оказывается в состоянии поставить под свой контроль большую часть социальной жизни [15]. Заметим, что имам Хомейни в разговоре с итальянской журналисткой утверждал: "Вещи - это хорошая сторона Запада… Мы не боимся ни вашей науки, ни вашей техники. Мы страшимся ваших идей и ваших обычаев" [28]. Вместе с тем он выражал опасения, что "мусульманский мир погрязнет в хаосе, коррупции, утратит моральную основу" и полагал, что "избежать столь печального развития событий можно только путем создания государства, которое будет контролировать все аспекты жизни мусульманского общества…"[28].
По мнению Э. Геллнера, именно ислам способен стать глобальной политической системой, предложить альтернативный вариант глобализации [40]. В этой связи, "цель политизации религии - не возвращение в прошлое и не консервация архаических элементов настоящего, а стремление провести удачную модернизацию общества в самом широком смысле (от экономической до социальной и политической)" [16].
С точки зрения автора сложившаяся ситуация вполне соотносится с логикой развития современного общества, в котором объединение людей, как подчёркивает У. Бек, происходит по степени подверженности рискам. Причём солидарность такого рода и общие социальные страхи конкретной группы лиц нередко являются движущей силой развития идей относительно переустройства общества. Понятие риска в современных условиях, полагает Э. Гидденс, связано с активным анализом опасности с точки зрения будущих последствий. Данное понятие, по его мнению, популярно лишь в обществе, ориентированном на будущее, для которого будущее - "это территория, подлежащая завоеванию" [8].
Специфика обществ рефлексивного модерна, по мнению Э. Гидденса, состоит в особом статусе риска, который обусловлен социальной активностью, ориентированной на разрыв с собственным прошлым. Это выражается, в частности, в том, что под воздействием процессов модернизации происходит весьма своеобразная трансформация традиций. Рассматривая её особенности, исследователь обращается к значению слова "традиция", имеющего древнее лингвистическое происхождение. Его корни лежат в латинском понятии "tradere", что означало "что - то передавать, отдавать что - то другому на хранение". Безусловно, традиции естественным образом эволюционируют и изменяются вследствие экономического, политического, социального развития общества. Они всё время "изобретаются заново" в соответствии с актуальными потребностями времени. Вместе с тем появляются и новые традиции. Однако их общие отличительные характеристики - ритуальность и повторяемость. В то же время традиции являются неизменной принадлежностью группы, сообщества, коллектива и служат чётким руководством к действию, как правило, не вызывающим сомнений. Человек, следующий традиционному образу действий, не задаётся вопросом об альтернативных вариантах и не терзается сомнениями относительно правильности избранного пути. Традиции несут в себе претензию на истинность и незыблемость, тем самым предопределяя способ действий [8].
Однако в результате глобальной модернизации социальной жизни, считает Э. Гидденс, традиции и наука порой вступают в соприкосновение самым необычным и интересным способом [8]. Иллюстрацией этого, на наш взгляд, могут служить и призывы идеологов террористических движений к медиа-джихаду, утверждающих, что сегодня его следует рассматривать как равный по своей значимости войне с оружием в руках, и он может составлять 90% от общих усилий [18]. Вместе с тем весьма сомнительно, что какие - либо упоминания о медиа-войне, можно встретить в священных книгах мусульман и отнести её к традиционному способу защиты своих интересов. В то же время, имам соборной мечети одного из российских городов, в ходе нашей беседы, заметил, что ""джихад" - это священная война, сражение на пути Аллаха". И, мусульманин, по его словам, "никогда не должен молча сносить несправедливость, он должен критиковать власть, бороться за правду словом и делом". Но, очевидно, что такой способ борьбы, как медиа-война, стал актуален только в условиях глобальной информатизации социального пространства и возможен в результате развития соответствующих технологий. При этом с точки зрения организации "медиа-джихад весьма эффективен в современных условиях", полагает исламовед Раис Равкатович Сулейманов, поскольку позволяет решать прагматическую задачу "максимально быстрой мобилизации для участия в совместных действиях". Действительно, развивающиеся радикальное движение тотального джихада, активно пропагандируемое исламистами с помощью интернет - технологий, нередко увлекает представителей второго - третьего поколения эмигрантов, выросших в западных странах. Это не удивительно, так как одно из последствий глобализации - стирание национальной идентичности. Идеология глобального джихада предлагает альтернативу утраченной идентичности для тех, кто стремится обрести новую принадлежность [18].
Глобализация, с точки зрения Э. Гидденса, - это фактор отрыва индивидов, социальных групп, институтов от привязки к локальным социокультурным ситуациям [8]. Как известно, личностная идентичность формируется и утверждается на основе социальной идентичности. Социальным пространством, в котором прежде замыкалась связь человека с обществом, была страна, нация, государство. Глобализация качественно изменила эту ситуацию, так как её следствием стало то, что обширные макросоциальные отношения людей выходят за рамки национально-государственных общностей, приобретают транснациональный характер. Как считает У. Бек, "вместе с глобализацией рушится структура основных принципов, на которых до сих пор организовывались и жили общества и государства, представляя собой территориальные, отграниченные друг от друга единства…". В результате "образуются новые силовые и конкурентные соотношения, конфликты и пересечения между национально-государственными единствами и акторами, с одной стороны, и транснациональными акторами, идентичностями, социальными пространствами, ситуациями и процессами - с другой" [2].
Распад национально-государственной идентичности ослабляет и разрушает связи людей с социальными институтами, существующими на базе данной формы макросоциальной общности. Как отмечает З. Бауман, в результате возрастает неопределенность, амбивалентность. Идентичность также разрушают связанные с глобализацией процессы, происходящие в сфере культуры. Идентичность человека с определенной общностью реализуется, прежде всего, через интернационализацию им представлений, норм, ценностей, образцов поведения, образующих её культуру. Соответственно, человеку, утратившему свои культурные корни, грозит психологическая дезорганизация, утрата внутренних правил, регулирующих и упорядочивающих его стремление к цели. Глобализация социальных связей людей выводит их за пределы определенного культурного ареала, приобщает их к эталонам других культур.
Набирающая мощь и интенсивность система глобальной информации и коммуникации играет ведущую роль в том, что массовая культура приобретает в мире всё более гомогенный характер, способствуя, универсализации (гомогенизации) общественной жизни. В результате, как отмечает английский социолог Б. Уилсон, исследующий последствия глобализации в ракурсе её влияния на общественные отношения, на положение человека в обществе, происходит замена традиционных связей между людьми, замыкавшаяся главным образом в рамках локальных сообществ, связями глобального масштаба, множественными, безличными и функциональными. Он констатирует распад ценностей, вызванный разрушением механизма передачи от поколения к поколению высших моральных ценностей с помощью прямых личных связей в рамках первичных сообществ. Особую опасность последствий глобализации Э. Гидденс, Б. Уилсон усматривают в распаде общезначимых социальных ценностей [7]. При этом Э. Гидденс подчёркивает, что в ситуации, когда традиции теряют силу и преобладает свободный образ жизни, человек тратит много усилий на конструирование собственного "Я" и проявляет значительную активность, направленную на создание и воссоздание собственной идентичности. В такой ситуации фундаментализм произрастает на почве любых традиций, так как связан с нежеланием тратить время на то, чтобы попытаться понять неоднозначность, множественность истолкований или разнообразие возможных вариантов идентичности. Фундаментализм при этом демонстрирует "отказ от диалога в мире, где спокойствие и будущее именно от диалога и зависят". [8].
Отечественный исследователь последствий глобализации Г.Г Дилигенский указывает, что громадное расширение сети социальных связей, в которую включены индивиды, сопровождается возрастающей дестабилизацией этих связей и часто распадом устойчивых человеческих общностей, способных "вооружить" индивида набором четких норм, ценностей, мотивов [7]. Вследствие этого в современном обществе происходит кризис человеческой социальности и её институционального каркаса. Кризис, как отмечает исследователь, порождает самые разнообразные стратегии его преодоления, в том числе и крайние формы национализма и религиозного фундаментализма.
В этой связи отметим, что важной предпосылкой политизации ислама на постсоветском пространстве и распространения фундаменталистских идей, по мнению современного исследователя Р.Ф. Патеева, послужила религиозная безграмотность населения, которая способствовала восприятию чуждых экстремистских идей под видом ислама. Наряду с этим в значительной степени повлияло и формирование глобального информационного общества, так как благодаря технологическому совершенствованию, открылись возможности распространения любых, в том числе и радикальных идей [21].
"Фундаментализм - дитя глобализации",- считает Э. Гидденс [8]. Он неразрывно связан возможностью насилия и враждебен космополитическим ценностям. Это во многом обусловлено тем, что современная ситуация порождает парадокс: развивающий индивидуализм не ведёт к росту автономии индивида, так как сочетается с ростом его подчинённости, возникающей в результате усиления "структурного принуждения" и всеобщей стандартизации [1]. При этом новые социальные реалии порождают новые социальные стандарты. По мнению Э. Гидденса, там, где традиции отступают, нам приходится жить в условиях большей открытости и самостоятельности, так как в рамках традиции прошлое определяет настоящее через приверженность коллективным убеждениям и ощущениям. Однако сегодня на смену традициям приходит зависимость, которая подобно традиции, связана с влиянием прошлого на настоящее, и предполагает повторяемость. В данном случае, подчёркивает Э. Гидденс, речь идёт об индивидуальном, а не коллективном прошлом, и повторяемость вызвана беспокойством. Осуществляя выбор, человек обращается к прошлому опыту, в этом и состоит зависимость. Человек становится "рабом прошлого", так как он не может порвать с привычками и образом жизни, которые некогда выбрал "по доброй воле". В этой связи свобода выбора иллюзорна и определяется зависимостью, которую можно с точки зрения Э. Гидденса, обозначить как "заморожённую" самостоятельность[8]. Показательно, что Э. Фромм, рассуждая о том, стал ли человек свободным в условиях открытости и демократии, привело ли избавление от внешних оков к подлинной свободе, приходит к неутешительному выводу о появлении новых, более жестких ограничений по сравнению с теми, которые существовали в традиционных обществах. Одно из наиболее печальных последствий с его точки зрения - это утрата спонтанности, оригинальности мыслей, чувств и желаний. Они формируются в результате социального нормирования и давления; а также общепризнанных социальных шаблонов и жизненных сценариев. Соответственно, индивид, живёт в мире, с которым потерял все подлинные связи, в котором все и вся инструментализированы; он стал частью машины, созданной собственными руками. Он знает, каких мыслей, чувств, желаний ждут от него окружающие, и мыслит, чувствует и желает в соответствии с этими ожиданиями, утрачивая при этом своё "я", на котором только и может быть построена полная уверенность свободного человека [35]. Это приводит к переживанию отчуждённости, которая порождает тревогу и становится неисчерпаемым источником внутреннего беспокойства [34].