После того, как Иова постигли несчастья и болезнь, доминирующим чувством в мироощущении праведника становится смятение или волнение ((ПП 13], с. 94]: "Нет мне ни мира, ни покоя, ни отдыха - только смятение" (Иов 3: 26). Риторика текста презентует контрпример традиционного восприятия Божественного поведения, а именно образ ненасытного в своей жестокости Бога-насильника. Однако все это не может однозначно поставить под вопрос связку между сделанным человеком и полученным от Господа. Это происходит за счет того, что сама ткань повествования, охватывающая прямо противоположные утверждения - Иов праведен и Иов виновен, Бог справедлив и наказывает невиновного, - уже включает в себя утверждение, что праведник всегда получает процветание, а его отсутствие означает, что человек совершил грех. Без этой веры сам текст оказался бы невозможным, поскольку, во-первых, отрицание феномена предполагает его существование, а во-вторых, как мы уже сказали, в тексте нет прямых указаний на совершенно иные мотивы Господа в посылании счастья и бед. Так или иначе, ценностная и нормативная рамка, с которой читатель подходит к чтению книги Иова, представлена традиционным взглядом на жизненную ситуацию человека как следствие его поступков. Он должен держаться этой оптики, даже раз за разом отвергая ее правдивость, только для того, чтобы история Иова сохраняла для него свою цельность и содержательность.
Чтение книги Иова, таким образом, проходит в хождении между двумя пунктами: признанием и уличением во лжи традиционной концепции возмездия. В самом большом масштабе два эти пункта остановки представлены позицией друзей и Иова. Ньюсом предлагает увидеть в словах друзьей не столько теоретическое представление о том, как достичь успеха в Божественном мире, а некий единственный общепринятый алгоритм успеха, который доказывается исключительными практическими случаями, но от этого не перестает быть действенным. В этой социально сложившейся практике, как нам кажется, уже заложена победа догматического подхода к богочеловеческим отношениям над случаями его опровергающими. Практика всегда будет доказывать правдивость культового подхода к объяснению и организации жизни, поскольку "Правда" этого культового рассказа - это не эмпирическая правда, а что-то вроде мифической правды" [13, с. 122], т. е. повествование о сущности мира и богочеловеческих отношений, зла и добра.
Поскольку стратегия достижения успеха необходима человеку, чтобы начать и продолжать действовать в мире, и ничего иного, кроме случаев счастья праведников, общество Иова не зафиксировало в своем коллективном сознании, то следовать алгоритму "будь благочестив и ожидай успеха" представляется единственно верным выбором. Ньюсом пишет:
Культовые повествования кодируют фундаментальные обязательств, социальных ролей и характеристик добродетели, которые составляют сообщество. Эти повествования делают значимыми - и, следовательно, возможными - определенные формы действия. То есть только в рамках таких нарративов виды действий приобретают смысл и становятся тем, что человек делает или воздерживается от делать [13, с. 122].
Борьба с позицией друзей окажется безрезультатной, если настаивать на том, что они неправильно воспринимают факты. Просьбы Иова внять его словам и согласиться с тем, что он чист перед Господом, не дают никакого эффекта, покуда друзья воспроизводят логику коцепта: праведнику - счастье, а грешнику - кара. Иову нужно представить иную сцепку исторических фактов, чтобы включить в опыт друзей свой собственный. Он приводит много контрпримеров их историям и рисует счастливой жизнь нечестивых. "Невозможно опровергнуть рассказ аргументом. Приходится рассказывать другую историю, что и делает Иов. Эта история - не просто анекдот, а конкурирующий культовый рассказ" [13, с. 124]. При этом сама история Иова, где сопряжены утверждения о его праведности с посланными Богом страданиями, представляет для читателя книги новое культовое повествование. Повествование от третьего лица в начале и конце книги уже представляет собой практическое свидетельство правильного поведения, которое может быть воспроизведено любым человеком. Однако не против ли вообще всякой ориентации на образец действий восстает правда Иова?
Курьезность рационального подхода можно продемонстрировать любопытной интерпретацией причин страданий Иова, изложенной Дэвидом Клинсом в статье "Деконструкция книги Иова". Заранее оговорим, что предложенная исследователем трактовка основывается на допущении, что Бог не всезнающ, с чем вряд ли согласились бы Иов и его друзья. По мнению Клинса, мы можем предположить, что Бог так же, как и друзья, искренне следует за доктриной, утверждающей, что благочестивых ждет успех, а грешников - наказание.
Трудность, однако, состоит в том, что ни Бог, ни сатана не знают, что сначала: курица или яйцо, благочестие или процветание. Это не сомневаюсь, потому что, когда действует принцип возмездия, собственно благочестивые такие же, как и преуспевающие, и поэтому вы никогда не разделите причину и следствие [11, p. 117].
Клинс предлагает воспринимать испытание Иова в качестве эксперимента, проводимого Богом над человеком для выяснения подлинных мотивов Иова. Но здесь же мы встречаемся с подлинно неразрешимой проблемой объективации субъективных мотивов. Как бы Бог не испытывал Иова, он не может однажды прийти к заключению, что подлинно знает, почему Иов сторонится зла - из любви к Нему или же из меркантильных интересов. Но тогда для получения ответа на вопрос: "За мзду ли благочестив?" Богу придется раз за разом посылать Иову наказания вместо благ, чтобы узнать подлинные мотивы действий героя и тогда вынести справедливое решение.
Более того, начало Божественного эксперимента само по себе является доказательством того, что концепт возмездия действует, по крайнем мере, не всегда, ведь Бог посылает кары Иову не за его грехи. Таким образом, воспринимаемый беспрецедентным поступок Господа формирует новый миропорядок, в котором вместе со страданием не существует обоснования и счастью человека: ни через нравственную составляющую его поступков, ни через его волю, поскольку она должна быть сопряжена с точным знанием субъекта, которому даруется.
В случае, если окажется, что Иов действительно праведен из-за любви к Господу, его история станет свидетельством того, что в новом миропоряд- ке праведник может получить как процветание, так и страшные несчастья, и потерю здоровья. Так или иначе, разрешение Творца Сатане на покушение на имущество, детей и тело Иова уничтожает правдивость доктрины воздаяния, даже заручившись поддержкой и желанием Бога ее защитить.
В том же случае, если бы Иов оказался бесчестен, но будучи таковым, получал блага от Бога - а Сатана говорит именно об этом несоответствии, а не произошедшей перемене в душе Иова, из-за которой он теперь не достоин Божественной заботы, - то cвязка счастья с праведностью опять оказывается ложью, и тогда исключительно только Божественное восприятие - правдивое или обманчивое - о человеке следует принять за источник всех благ и несчастий.
Воля человека остается слепым пятном в этой картине мира. Но, понимая это, мы переходим на противоположную позицию представления о человеческом счастье, озвученную Ницше. Допуская, что Иов праведен не из любви, а по расчету, нам следует признать, что этот расчет происходит из утверждения его собственного права на счастье без необходимости одобрения его со стороны Бога и социума. Другими словами, Иов оказывается тем, кто способен не принимать Божественные заповеди в серьез и не испытывает потребности в подлинном богообщении и сердечном мире с Творцом. Герой лишь соглашается играть по правилам, предписанным Творцом, поскольку не имеет другого выбора, но при этом остается внутренне свободным от их определений.
Полностью опровергнуть или подтвердить эту точку зрения представляется невозможным. Недоверие словам и поступкам Иова не может быть удовлетворено каким-либо внешним фактом. И отказ от проклятия Бога, и отказ от покаяния могут быть истолкованы как ведение Иовом двойной игры с целью ввести Господа в заблуждение и предстать перед ним невинным.
Однако, на наш взгляд, добровольное ухудшение ситуации Иовом - вызов Бога на суд и выход на встречу с Ним - говорит о том, что Иов желает оставаться с Богом, даже рискуя потерять в Божественном присутствии свою волю, разум и жизнь. Элиезер Беркович пишет, что
Божественное Присутствие ставит человека в опасность - не потому, что Бог направляет свою волю против человека, но потому, что божественная природа обладает такой всеобъемлющей жизненной силой, что близость к ней сокрушает индивидуальное существование [2, с. 59].
Бессильное создание не имеет собственной природной защиты от Божественной мощи и в момент явления Бога должно потерять свою волю или же даже погибнуть. Иов выбирает риск полного отказа от самостоятельности ради возможности остаться с Богом, уговорить Того, Кого он, в отличие от всех остальных персонажей, знает как мучителя, отобравшего у него все, кроме души. Эту душу теперь сам Иов приносит Богу добровольно. А это значит, что Иова удовлетворяет только один вид счастья - нахождение в добрых отношениях с Творцом.
Общая картина действия человека в мире кардинальным образом изменяется. В то время как с позиции друзей человек "производит" своими действиями зло или благо в богоуправляемом мире и в ответ получает за это наказание или счастье, в мире Иова человеку совершенно нечего отдать Творцу, кроме своей души. Бог предстает единственной ценностью Иова. Ради возможности быть в отношениях с Богом, не отдаляться от Него, не быть забытым Им Иов добровольно протягивает свою душу Господу, имея лишь надежду, что Тот смилостивится над своим рабом.
Конечные главы текста полностью отрицают еще одну важную установку, связанную с восприятие истинности доктрины воздаяния. Речь идет об антропоцентрическом взгляде на мироздание. На протяжении всей книги герои демонстрируют уверенность, что человек предстает центром Божественного внимания - Бог следит за ним каждую секунду, взвешивает его мысли и поступки, наказывает, заботится и пр. Однако речь Бога переворачивает этот взгляд на Божественное поведение и ценности. Каким выглядит человек перед лицом Господа, когда Тот говорит с ним? Ограниченным, слишком мало знающим и понимающим, бессильным существом. И хоть он и удостаивается обращения к нему Творца, оно не происходит из его природной ценности. Однако, как совершенно точно замечает Михаил Эпштейн,
Человеку совсем не уделено места в Божьей речи, но важно помнить, что именно к человеку - Иову - обращена она и служит ему объяснением и заветом. Человек в этой речи - не "он", а "ты": Бог не говорит о человеке, но говорит с человеком, так же, как Иов не говорит о Боге, но хочет говорить с Богом [9].
Явление Творца Иову даже на фоне Его постоянной заботы о мире - совершенно уникальное событие взаимоотношений Творца и твари. Оно происходит не из того факта, что Иов - человек, и потому Бог говорит с ним. Эта встреча - принципиально личностное, уникальное событие, которое не может иметь никаких объяснений кроме воли Самого Бога.
Она также не опосредована никакими религиозными догмами. Ранее Елифаз уже проговаривает идею бесполезности праведности для Бога: "Что за радость Всесильному от твоей правоты? Что за польза Ему от непорочности твоей?" (Иов 22: 3). Однако говоря эту правду, он непременно желает указать, что у действия Бога есть причина "За страх ли Божий порицать тебя станет, за это ли - на суд поведет?" (Иов 22: 4), в чем, естественно, ошибается.
Бог говорит с Иовом не потому, что он праведен. Абсурдно предполагать, что забота Творца вызвана праведностью львов или диких коз, к которым она проявлена. Эта тема, опять же изменив направление расстановки пунктов логической цепочки, затронута Иовом и в двенадцатой главе книги. Обращаясь к друзьям, страдалец указывает, что даже звери и земля знают о том, что Господь не следует закону справедливости: "Покойны шатры у грабителей и безопасны у раздражающих Бога, которые как бы Бога носят в руках своих. И подлинно: спроси у скота, и научит тебя, у птицы небесной, и возвестит тебе; или побеседуй с землею, и наставит тебя, и скажут тебе рыбы морские". Показательно, что Господь вообще игнорирует вопрос о моральном качестве его творения и не употребляет никаких этических понятий. "В речи Бога, заключающей 124 стиха (главы 38-41), ни разу не употребляется ни одно из тех этических понятий, которыми изобиловала речь Иова и его друзей, - "праведный", "нечестивый", "непорочный", "беззаконный", "богобоязненный", "справедливый", "злодейский", "грех", "вина", "прельщение", "наказание" и пр." [9]. Предоставляя ситуацию снятия проблемы теодицеи, он демонстрирует неважность моральных атрибуций в отношениях Бога со своим творением. Поскольку Господь - абсолютно свободен, Его внимание к творению следует назвать любовью - необъяснимым источником каждого Его действия. Она подчеркивается на фоне безграничной силы Господа - единственного, кто может обуздать Левиафана (Иов 41: 2-3). Эта демонстрация мощи полностью опровергает взгляды друзей Иова на положенный порог Божественным действиям. Также и источник благополучия Иова в самом начале книге и в ее завершении - только желание на то Бога и безусловное принятие Его необъяснимой любви Иовом. Слиянность внутреннего и внешнего фактора здесь представляется неразделимой. И оно дает основание для нового представления о счастье, которое находится за пределами иерархической и рациональной обусловленности.
В словах Бога содержится его отчетливая критика антропоцентрического взгляда на творение. Нарочито обходя вниманием позицию человека в мире, Господь описывает свою заботу о птенцах ворона и диких козах. В фокусе внимания Бога беременность и роды ланей, окраска перьев павлина и пух страуса, но не человек. Только в речи о самке страуса через противопоставление животного поведения человеческому читатель вспоминает о его присутствие в мире: "Жестока она к своим птенцам, как к чужим, не боится, что прахом пойдут все старанья - потому что мудрости не дал ей Бог, разумом не наделил" (Иов 39: 16-17). Примечательно, что предметом сравнения становится родительское попечение. Из Божественной речи становится очевидным, что Господь - единственный родитель всего живого, и даже у человека нет права присваивать себе рождение детей. Это Он как распорядитель жизни позволил Иову испытать родительское счастье, но сначала сотворил его разумным существом, желающим и способным заботиться о своем потомстве. Об этом спрашивает Господь Иова ранее: "Кто вложил мудрость в сердце, или кто дал смысл разуму?" (Иов 38: 36). Наряду с тем фактом, что Бог умертвил детей Иова и тем заставил его страдать, последний вынужден признать, что вложенное в сердце стремление иметь и поддерживать детей, а также само их рождение, к тому же многочисленное, было щедрым даром Творца. Особенно явственно указание на это прослеживается в повествовании о новой семье Иова: "И благословил Бог последние дни... И было у него семь сыновей и три дочери... После того Иов жил сто сорок лет, и видел сыновей своих и сыновей сыновних до четвертого рода" (Иов 40: 12, 13, 16). И если ранее о своих страданиях Иов говорит, что все чего он страшился - свершилось, то в конец книги повествуется о том, что с Иовом и его потомством больше не происходило того, чего он опасался, познав силу Божественного насилия. Счастье, так же как и страдание, находится полностью в руках Божьи, и только от Него, а не от человека зависит, придет ли оно в жизнь, каким будет его продолжительность и насыщенность.