В 2018 году при поддержке РФФИ мы решили повторить экспедиционную часть проекта, чтобы отследить изменения в моделях взаимодействия институтов местной власти и предпринимательства, в сценариях воспроизводства предпринимательского слоя как механизма сохранения и поддержки сельских сообществ. Свое исследование мы позиционируем, с одной стороны, как повторное кейс-стади (что требует сочетания количественного и качественного подхода, в нашем случае -- статистических данных и методов включенного наблюдения и полуфор- мализованных интервью), с другой стороны -- как междисциплинарное в плане теоретико-методологических оснований. В качестве кейса выступают конкретные населенные пункты, репрезентирующие особенности нечерноземных регионов России (такой подход общепризнан в социологии села [см. подробнее в: 18] и применяется для решения разных исследовательских задач, например, для реконструкции способов борьбы сельских сообществ за выживание посредством симбиоза коллективных и семейных хозяйств и двойственных взаимоотношений крупных и фермерских предприятий -- одновременно конкурентных и партнерских [5]).
Безусловное преимущество кейс-стади состоит в том, что данная тактика не отрицает важность статистических показателей для формирования представления о значимых региональных и общероссийских тенденциях социальноэкономического плана, а отрицает достаточность лишь такой аналитической «оптики», поскольку она создает весьма артефактуальную картину, которая мало что говорит о том, чем и как живет реальный сельский житель. Для понимания сути проблем российского села и типологизации диверсифицированных вариантов индивидуального и группового приспособления и социального ориентирования в новых жизненных условиях нужно дополнить статистическую картину более «мягкой» и «сфокусированной» исследовательской «оптикой» [см., напр.: 22], которая, в частности, показывает, что сельские жители -- не пассивные объекты реформаторского воздействия. власть предпринимательство сельский
Что касается междисциплинарности проекта, то речь идет о комбинации элементов разных концептуальных подходов, в частности:
-- теоретико-методологических оснований изучения роли предпринимателя и предпринимательской функции в рыночной экономике, а также экономического разделения предпринимательства на производительное и непроизводительное (последнее основано, в том числе, и на использовании административного ресурса);
положений институционального подхода, согласно которому институциональная среда формирует для предпринимателей «правила игры», определяет наиболее эффективные средства и стратегии предпринимательской деятельности в конкретных условиях, однако без учета характера соотношения формальных и неформальных составляющих институтов, в том числе предпринимательства, нельзя понять механизмы их развития; соответственно, неформальные отношения сопровождают деятельность формальных институтов, компенсируя неизбежные сбои в их функционировании, становятся неотъемлемым компонентом деятельности рыночных акторов и часто оказываются наиболее значимыми и эффективными, а потому в большей степени определяют характер взаимодействия между ветвями власти и бизнесом, чем формальные нормативы, официально действующие в административном поле;
принципов изучения административного пространства в теории организационных полей и институционального изоморфизма, а также сетевых отношений и силы межличностных связей; в российской традиции прослеживается дифференцированное отношение представителей органов власти к предпринимателям, основанное на персонифицированном взаимодействии (социальные сети взаимной поддержки и услуг разной степени коррумпированности и легальности), т.е. можно говорить о конфигурации институтов, определяющей формы и способы взаимодействия экономических и властных акторов -- это патрон-клиентские отношения, основанные на административном капитале и являющиеся неформальной стороной формального порядка, они асимметричны, однако взаимовыгодны и потому устойчивы;
аргументов теории власти-собственности о статусной обусловленности доступа к экономическим ресурсам, т.е. фактически о добровольной принудительности официального партнерства малого и среднего бизнеса и нижних этажей власти;
акцента неоинституционального подхода на степени реализации прав собственности и роли государства в обеспечении собственности и развитии рынков, т.е. если право собственности не уважается и не признается другими (в частности, чиновниками), легальное владение правом не превращается в институт, а в России не до конца решен вопрос о правах землепользования и в целом неочевидно, что государство вообще гарантирует права собственности -- отсюда вопросы о возможности воспроизводства той социальной группы, существование которой напрямую связано с гарантией таких прав (прежде всего предпринимательского слоя);
элементов теории принципал-агентских отношений (ресурсный обмен между разными уровнями власти) в оценке роли местной власти в структуре российской властной вертикали, для которой характерна концентрация ресурсов на вышестоящих уровнях, существенное различие между объемом муниципальных агентских контрактов и наличных ресурсов для их реализации; динамичное развитие бизнеса на местном уровне оказывается одной из составляющих успешной деятельности муниципальных властей, однако у них нет достаточных средств и реальных рычагов управления для развития бизнеса на своей территории, поскольку реформы муниципального самоуправления пошли по пути огосударствления местной власти.
Помимо включенного наблюдения и экспертных интервью в ходе экспедиций 2005--2008 годов велась постоянная работа в районных архивах и статистических управлениях -- для сбора и анализа информации, начиная с 1958 года. Этот год в качестве стартовой позиции был избран не случайно -- именно в этом году партия и правительство, пожалуй, впервые за много лет обратили серьезное внимание на сельское хозяйство и издали постановление «О дальнейшем развитии колхозного строя и реорганизации машинно-тракторных станций» от 18 апреля 1958 года № 425. При всех недостатках тогдашней (да и современной) статистики «сухие цифры» позволили получить правдоподобную картину развития сельских территорий: во всех обследованных районах численность населения систематически сокращалась, особенно интенсивно -- начиная с 1970-х годов (рождаемость падала, а смертность росла).
Так, в рамках проекта «Руководители среднего и низшего уровней управления в условиях кардинальных экономических и социально-политических реформ» были проанализировали статистические данные более чем за сорок лет по двум районам Тверской области (Максатихинский и Лесной) и одному району Новгородской области (Пестовский). Официальные данные о движении населения, а также архивные статистические материалы показали быстрые темпы естественной убыли, характерные для регионов Нечерноземья на фоне отсутствия миграционного притока переселенцев из республик бывшего СССР и депрессивных территорий России и наличия скрытой трудовой миграции (приезжают «нелегалы» из Средней Азии, что на короткое время решает проблему нехватки трудовых ресурсов, но не помогает умирающему сельскому хозяйству).
Чтобы понять траекторию и механизмы депопуляционных процессов, мы обратились к показателям развития основных элементов инфраструктуры (учреждений образования, культуры, здравоохранения и т.п.): управленческая политика на селе в 1990--2000-е годы сводилась к волюнтаристскому укрупнению/ разукрупнению сельхозпроизводств, порождая «перекосы» в размещении объектов инфраструктуры и практически неизбежно ведя к деградации небольших сельских поселений. В определенные моменты темпы свертывания объектов инфраструктуры, обусловленные социально-плановыми нормативами, становились важным фактором снижения привлекательности села, способствуя, с одной стороны, прямому оттоку населения из сел, а с другой -- заметному снижению качества сельского человеческого капитала.
Заметный «вклад» в обезлюдение села внесла и политика «стирания различий между городом и деревней», в частности, строительство городских многоэтажек, которое кардинально ломало привычный уклад сельской жизни. Справедливости ради следует отметить, что в обследованных нами районах многоэтажки не строили, однако жилищная и строительная политика в немалой степени способствовала размыванию целого ряда традиций сельского совместного общежития и неформальной соседской взаимопомощи.
Обследованные нами районы попали в зону «черных пятен» российского пространства, где процессы депопуляции приобрели практически необратимый характер, о чем свидетельствовала и противоречивая (отчасти обреченная) мотивация сельских жителей, связанная с построением жизненных планов детей и внуков.
Можно выделить несколько причин убыли сельского населения: во-первых, «жесткая привязка» к сельским территориям (официально до 1974 года не имели паспортов) приводила к тому, что наибольшие шансы уехать из села имели мальчики, достигшие призывного возраста (при призыве председатель колхоза/сельсовета был обязан передать их паспорта военкомам) -- после демобилизации они отказывались сдавать паспорт и получали возможность уехать из села, которой, как правило, пользовались, поскольку развивающейся в крупных городах промышленности и строительству (при экстенсивном режиме развития) не хватало рабочих кадров -- промышленность, как мощный насос, «откачивала» население не только из ближайших сельских пригородов, но и из отдаленных районов, причем в последние предперестроечные годы возможности сельских территорий были практически исчерпаны.
Во-вторых, уже в 1950-е годы появилось понятие «неперспективные деревни» и началось укрупнение колхозов, а в укрупненных сельских поселениях под девизом «сближения города и деревни» начали строить городские пятиэтажки со всеми городскими удобствами -- в результате был разрушен традиционный уклад сельской жизни: жилье оказалось оторванным от огородов и хозяйственных построек, где можно было содержать крупную и мелкую скотину. Кроме того, вместе с укрупнением колхозов вся социальная инфраструктура (школы, больницы, дома культуры, библиотеки и т.п.) стягивались в центральные усадьбы, обрекая другие населенные пункты на тихое умирание даже несмотря на то, что в 1970-е годы в сельское хозяйство вливались большие средства на обновление парка сельхозтехники, механизацию и автоматизацию сельскохозяйственного производства, мелиорацию и удобрения. В целом перевод сельского хозяйства на промышленные рельсы не удался, в том числе и потому, что село рассматривалось исключительно как поставщик дешевых ресурсов и сырья, а окончательная переработка продукции сельского хозяйства по-прежнему концентрировалась в городах (преимущественно крупных).
Основные выводы первых полевых экспедиций
Прошлые экспедиции позволили зафиксировать кардинальное изменение состава властных структур после перестройки: место прежде всесильных райкомов и обкомов партии заняли советы народных депутатов -- как власть законодательная -- и муниципалитеты -- как власть исполнительная, но они лишились права что-либо диктовать промышленным и сельскохозяйственным предприятиям.
Многие респонденты винили в бедственном положении села именно перестройку, и она действительно стимулировала и ускорила процесс развала сельского хозяйства, прежде всего стремительным и непродуманным переходом от социализма к капитализму и рынку. Например, в 2006 году глава поселения в Пестовском районе Новгородской области рассказала, что ее муж был директором одного из крупнейших в районе свиноводческих совхозов (около 3 тысяч голов), и, когда началась гайдаровская «шоковая терапия», оказалось, что традиционные поставщики кормов их не поставили, а цены на корма резко подскочили (были «отпущены»): директор объехал пол-России, нашел корма, но когда вернулся, кормить было уже почти некого -- закончилось все для директора инфарктом, а для поселения -- развалом прежде преуспевающего хозяйства. Предположения реформаторов, что «рынок сам все расставит по местам», а свободная инициатива фермеров будет эффективнее коллективных хозяйств, оказались слишком наивными для постсоветских реалий. Изучая в районных архивах документы, мы пытались проследить историю отдельных хозяйств, но в чехарде укрупнений и разукрупнений разобраться не удалось.
Параллельно с разрушением экономических связей между хозяйствующими субъектами прошла, по сути, стихийная приватизация. На городских промышленных предприятиях она была почти виртуальной и ничем реально не обеспеченной -- люди получили ваучеры, которые стоили копейки, не понимая, что с ними дальше делать. Однако на селе приватизация была отчасти реальной -- многие бывшие колхозники получили за ваучеры сельскохозяйственный инвентарь и приватизировали почти всю технику, что была «на ходу». На балансе колхозов и совхозов остались откровенный металлолом и никому в личном хозяйстве не нужные коровники, гаражи, мастерские и прочие здания, поддерживать которые было дорого и хлопотно. Тем временем поголовье скота и площади пашни резко сокращалось, а налоги начислялись из «плановых» показателей, поэтому долги колхозов и совхозов перед государством неизбежно росли. В конце 1990-х -- начале 2000-х годов, чтобы «законным» путем избавиться от долгов, хозяйства начали менять свой статус, переименовывались и переоформлялись из колхозов в СПК, потом в ООО, ЗАО, а то и просто в КФХ, причем часто под давлением районного начальства. В первую очередь, в ходе этих преобразований списывались с баланса «новых» хозяйствующих субъектов фермы, гаражи и прочие здания (еще раньше с балансов колхозов были выведены объекты сельской социальной инфраструктуры).
Усугубил и без того плачевное положение сельских территорий Федеральный закон № 131 -ФЗ «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации» от 6 октября 2003 года, в который постоянно вносятся уточнения и изменения (последнее -- от 3 августа 2018 года). Органы местного самоуправления, особенно на селе, оказались крайне депривированы -- с урезанными полномочиями и практически без финансирования. К тому же они не входят в «вертикаль власти» и не относятся к системе государственного управления, а потому сегодня местное самоуправление зависимо буквально от всех -- и «сверху», и «снизу».
Бесконечные уточнения и новые редакции 131 закона привели к следующим результатам: территориальное укрупнение сельских муниципальных образований сократило возможности связи органов местного самоуправления с населением;
передача многих их функций на уровень районов лишило их возможности оперативно решать актуальные для населения вопросы; нищенское финансирование лишило местное самоуправление независимости. Там, где власть (районного и областного уровней) хотя бы пыталась выстраивать политику взаимодействия с местными предпринимателями (например, в Пестовском районе Новгородской области, Устюженском и Бабаевском районах Вологодской области), успешные хозяйства преобладали среди реально действующих, однако в целом руководители муниципальных образований (поселений) в силу своей финансовой и правовой несостоятельности практически никак не могли влиять на успешность действовавших на их территории сельскохозяйственных предприятий.