Дисциплинирующая, карательная функция испытаний на людях отражала этическую ущербность получаемого нацистами знания.
Оно делалось под прикрытием науки, но не исключительно ради науки, так же, как и весь этический аппарат оказывался наспех выстроенным концептуальным сооружением под военные цели заказчика.
В то же время обвинение нацистских врачей на Нюрнбергском процессе не основывалось на «отвратительности целей исследователей или эпистемологическом стиле или ценности дизайна исследования или даже на боли и страданиях, испытываемых людьми» [ Feldman, 2014, p. 303]. Аргументация обвинения была сконцентрирована вокруг вопроса о согласии испытуемых на участие в исследовании.
Когда американским юристам указывали на сходство в проведении экспериментов на людях в США, они, отставив в сторону методологическую сторону экспериментов, указали на главное отличие: во время проведения экспериментов в США: американские заключенные были добровольцами, которые не были проинформированы о рисках и дали свое согласие на проведение экспериментов. Данный этический аргумент отражал необходимость добровольного информирования испытуемых. Он способствовал формированию нового этоса науки, в частности, связанного с этическими ограничениями экспериментирования на людях и напрямую повлиял на формулировку принципов Нюрнбергского кодекса:
«1. Абсолютно необходимым условием проведения эксперимента на человеке является добровольное согласие последнего. Это означает, что лицо, вовлекаемое в эксперимент в качестве испытуемого, должно иметь законное право давать такое согласие; иметь возможность осуществлять свободный выбор и не испытывать на себе влияние каких-либо элементов насилия, обмана, мошенничества, хитрости или других скрытых форм давления или принуждения; обладать знаниями, достаточными для того, чтобы понять суть эксперимента и принять осознанное решение...
9. В ходе проведения эксперимента испытуемый должен иметь возможность остановить его, если, по его мнению, его физическое или психическое состояние делает невозможным продолжение эксперимента.
10. В ходе эксперимента исследователь, отвечающий за его проведение, должен быть готов прекратить его на любой стадии, если профессиональные соображения, добросовестность и осторожность в суждениях, требуемые от него, дают основания полагать, что продолжение эксперимента может привести к ранению, инвалидности или смерти испытуемого» [Нюрнбергский кодекс web].
После Нюрнбергского кодекса появились также и другие международные документы, в частности, Женевская декларация, где была обновлена клятва Гиппократа (1948 г.), «Международный кодекс медицинской этики» (1949 г.), Хельсинская декларация 1964 г. и ее многочисленные редакции. В ней было отражено правило приоритета благополучия испытуемого субъекта, которое должно ставиться выше интересов науки и общества. В 1978 г. был опубликован Бельмонтский доклад рассматривающий этические принципы и рекомендации по защите человека при проведении исследований.
Все эти документы задали общие нормативные рамки для проведения клинических испытаний на людях, способствуя разработке локальных национальных правовых актов, обеспечивающих защиту прав участников научных экспериментов.
В то же время это нормативное поле не обеспечило необходимых гарантий защиты испытуемых-участников биомедицинских экспериментов.
Во многом здесь определяющую роль сыграл национальный стиль регулирования научной деятельности. Вся постнюрнбергская эпоха отмечена чередой конфликтов между сложившимся этосом биомедицины и новой нормативностью, регулирующей деятельность ученых.
В США долгое время авторитет врача единственным арбитром в области биомедицины. Нормы Нюрнбергского кодекса не воспринимались в качестве норм, которые должны регулировать деятельность американских врачей. Они скорее имели контекстуальный смысл и воспринимались как свидетельство о нацистских преступлениях, не имеющее особо отношения к истории американской медицины. В рамках сложившегося довоенного этоса определяющим был принцип «не навреди», которому и старались следовать в своей деятельности добропорядочные врачи [Lachapelle-Henry, 2018].
Вместе с тем медицинский патернализм и доверие к этическим нормам медицинского сообщества (до окончательной институализации биоэтики и формирования сети биоэтических комитетов, созданной в целях защиты прав и здоровья и лиц, участвующих в научных исследованиях) сыграло злую шутку с обликом американской науки.
Начиная с середины 1950-х гг., принимались этические, но не юридические руководящие принципы, в которых упоминались нормы Нюрнбергского кодекса [Ibid.]. В 80-е гг. в США разрабатывались федеральные нормативные акты, которые возлагали ответственность за защиту прав и благосостояния субъекта права человека на учреждения, получающие федеральное финансирование, а не на самих исследователей, как это следовало из содержания Нюрнбергского кодекса.
Сложности с адаптацией в сознании ученых и представителей медицинской профессии новых норм научного этоса, отраженных в Нюрнбергском кодексе, привели к трагическим казусам в истории американской биомедицины. Достаточно вспомнить о клинических исследованиях сифилиса у бедного афроамериканского населения на базе Института Таскиги (с осуществлявшимся заражением пациентов и отказа от лечения антибиотиками при их появлении), исследованиях радиации под видом инновационных лекарств в годы холодной войны, систематическом испытании биологического оружия на американском
История адаптации норм Нюрнбергского кодекса в США свидетельствует о сложностях в практической адаптации этического знания. Попадая в клиническую реальность, они претерпевает метаморфозы при адаптации в новой среде и зачастую воспринимается как лишнее, неработающее и мешающее знание. Как правило, органичнее воспринимаются только те нормы, которые рассматриваются в качестве релевантных не столько обществом, сколько конкретным врачебным сообществом.
Неявное знание, сформировавшегося в рамках сложившихся научных сообществ, присущий им научный этос поддерживают академические стили научных школ, выстраивает модели корпоративного поведения членов научного сообщества и их взаимодействия, но в то же время зачастую покрывает корпоративные преступления под видом научного прогресса и общественного блага.
Использование нацистских научных данных
Если после Нюрнбергского процесса в мировом научном сообщества постепенно формировалось понимание того, что научная рациональность и процесс получения нового научного знания должны опираться на человеческие ценности и смыслы, то в отношении уже полученной информации мнения разделились.
Возник целый ряд вопросов, связанных с тем, могут ли ученые использовать утилитаристскую оценку относительно использования научных данных или они должны наложить на них вето, оставив в покое и жертв, и полученные за счет их жизней и здоровья результаты научных исследований.
В 1992 г. вышла известная книга А. Каплана Артур Каплан - всемирно известный специалист по биоэтике, был директором отдела медицинской этики Медицинского центра Лангоне при Нью-Йоркском университете. А. Каплан долгое время работал над темой экспериментов на людях в нацистской Германии и в 2012 г. получил извинения от Медицинской ассоциации Германии за роль немецких врачей в экспериментах в нацистских лагерях во время Холокоста., посвященная решению этических вопросов, связанных с проведением нацистских экспериментов на людях. Книга имела очень характерное название «Когда медицина сошла с ума. Биоэтика и Холокост» [Caplan, 1992]. Одной из проблемных точек развернутого на ее страницах обсуждения, стал вопрос об использовании полученных нацистами данных. При этом обозначились следующие позиции:
1. Абсолютный запрет на использование данных, связанный с их полным уничтожением и предполагающий применение уголовных санкций против их использования.
2. Либертарианский подход, основанный на игнорировании источника получения данных и оценку их в качестве информации, как обычно поступают с архивами. В этом случае данные принадлежат тому, кто их может использовать и их единственными ограничениями будут ограничения, налагаемые самими исследователями и издателями.
3. Избранное ограничение на базе утилитарного подхода, связанное с разработкой руководящих принципов и назначением комитетов по отбору информации [Greene, 1992, p. 160].
Необходимо отметить, что в ходе дискуссии об этических аспектах использования данных появились аргументы, которые воспроизводили этический посыл, сопровождавший их получение. Он был связан с абстрактным представлением о науке как о высшем благе, которому должны быть подчинены все другие виды деятельности с целью обеспечения эпистемологического прорыва. Заявления от вовлеченных в исследования ученых апеллируют к разным видам ценностей, которые плохо соотносятся между собой на уровне персонального их восприятия. При этом выявилось амбивалентность моральной позиции самого ученого: осуждая этически сомнительные исследовательские практики других стран, он может либо активно использовать их результаты, либо проводить аналогичные исследования, исключая себя из этической оптики. Как высказался на эту тему V.W. Greene: «Дилетанту, даже философу, трудно объяснить, как мотивы и методология прикладных исследований порождают некую научную нравственность, в которой величайшее благо - это “прорыв”» [Ibid., p. 159] и еще: «Спросите молодого доцента, чья карьера зависит от публикаций, отказывает ли он себе в доступе к превосходным данным по пеллагре, полученным от заключенных в южных тюрьмах и на бедных фермах, к отличным данным по иммунизации, полученным путем аэрозолизации живых вирусов в российских классных комнатах, или к превосходным данным о гепатите от преднамеренно зараженных отсталых детей в Нью-Йорке. Очевидно, что ни один из предыдущих примеров экспериментов на людях не имеет никакого отношения к тому, что происходило в Дахау, Освенциме и Нордхаузене... Я даже не намекаю на эквивалентность. Но я пытаюсь подчеркнуть, что просить исследователя не обращать внимания и игнорировать данные, которые он считает потенциально полезными для своей работы, равносильно тому, чтобы просить жаждущего скитальца из пустыни отказать себе в питье воды в оазисе, где колодец был вырыт рабским трудом. Моральные соображения могут возобладать, но не нужно делать на них ставку» [Greene, 1992, p. 160].
Показательной речевой особенностью приведенных выше аргументов является использование эмоциональной экспрессивной лексики и вызывающих у читателя сочувствие исследователю. Работа на высшее благо, под которой подразумевается наука, вновь приводит к эффекту оправдания сомнительной в этическом отношении исследовательской практики. Последовательное использование в аргументации приема нейтрализации отношения к способу получения научных данных (неважно каким путем получены данные - теперь это всего лишь информация) вызывает в конечном итоге защиту породивших их практик.
Заявление V.W. Greene о том, что он никогда не посмотрит на чашку Петри, не вспомнив, что бактериологические питательные среды в Освенциме были созданы из человеческой плоти и это правильное использование нацистских данных [Ibid., p. 170], - морально неоднозначно. Не стоит забывать, что и ученые-нацисты не стирали в своей памяти путь происхождения данных. Они от него абстрагировались во время проведения экспериментов, но вместе с тем и активно свидетельствовали о нем в разделявшем их взгляды научном сообществе: делали публикации и утверждали свои имена и открытия. Научная абстракция сыграла зловещую редукционистскую роль: в человеке увидели лишь полезную информацию, которую можно было успешно забыть, стереть или вспомнить лишь в качестве статистических показателей или научных данных. Об этом прекрасно написал еврейский писатель Эли Визель, узник Бухенвальда и Освенцима: «Когда ты придумываешь идею или концепт и превращаешь это в абстракцию, это также отрывает путь к превращению человека в абстракцию. Когда человеческие существа становятся абстракциями, что остается? Я думаю, что так или иначе, те, кто в 1920-1930-е гг. исследовал, как редуцировать жизнь и мистерию жизни к абстракциям, возможно, не были вооружены, чтобы противостоять искушению злом. Для них это не было злом... они знали, как провести различие между добром и злом. Было повреждено их чувство реальности. Человеческие существа не были человеческими существами в их глазах. Они были абстракциями» [Wiesel, 1992, p. VIII].
Визель призывал к тому, чтобы Нюрнбергский кодекс стал силой против научной гордости, полагая в духе И.Канта, что «уважение прав человека при проведении экспериментов на людях требует, чтобы мы рассматривали людей как цели в себе» [Ibid., 1992, p. IX].
Эта установка так и осталась идеалистической в истории биомедицины. Недобровольные эксперименты на людях, на проведение которых не было получено информированное согласие, проводились в разных точках мира и тщательно скрывались В этой связи можно вспомнить про исследование радиации на Маршалловых островах, инфицирование сифилисом жителей Гватемалы, эксперименты отряда Квантунской армии «731» и многие другие..