ТЕЛО КАК ОБЪЕКТ ЭКСПЕРИМЕНТИРОВАНИЯ И СТАНОВЛЕНИЕ ЭТОСА БИОМЕДИЦИНЫ: УРОКИ НЮРНБЕРГА
Попова Ольга Владимировна - доктор философских наук, ведущий научный сотрудник. Институт философии РАН. Российская Федерация, г. Москва
Целью статьи является исследование влияния восприятия нацистских экспериментов научным сообществом на процесс формирования представлений об этосе науки в области биомедицины и анализ Нюрнбергского процесса в качестве фактора, обусловившего формирование нормативного поля в области экспериментов на человеке.
Показано, что идея дискредитации ценностно нейтральной науки зачастую сталкивалась с сопротивлением самих ученых, которые в разных контекстах осуждения нацистских преступлений апеллировали к тому, что они действовали во благо науки, а то и всего человечества. Для обоснования результатов исследования рассмотрена принятая на Нюрнбергском процессе стратегия американских юристов, направленная на демонстрацию извращенности нацистских преступлений в области биомедицины как в этическом, так и в научном плане. Кроме того, был проведен анализ отдельных материалов Нюрнбергского процесса, позволивший дать представление о научном и лингвистическом конструировании человеческого тела (стратегии исправления имен) в качестве «правильного» научного объекта с заданными свойствами.
В статье рассмотрено влияние полученных данных о нацистских преступлениях на формирование принципов Нюрнбергского кодекса и оформление в биомедицине института информированного согласия. Также представлен анализ этических проблем связанных с дальнейшим использованием нацистских научных данных. В заключении артикулируется проблема формирования научного знания в режиме ненасилия. Ключевые слова: эксперименты на людях, Нюрнбергский процесс, философия после Аушвица, Освенцим, этика науки, этика клинических экспериментов, информированное согласие.
BODY AS AN OBJECT OF EXPERIMENTATION AND THE EMERGENCE OF BIOMEDICINE ETHOS: THE NUREMBERG LESSONS
Olga V. Popova - DSc
in Philosophy, Leading Research Fellow.
Institute of Philosophy Russian Academy of Sciences.
Moscow Russian Federation
The purpose of the article is to study the influence of Nazi experiments on the formation of ideas about the ethos of science in the field of biomedicine.
It is shown that the idea of discrediting a value-neutral science was often confronted with the resistance of the scientists themselves, who, in different contexts of condemning Nazi crimes, appealed to the fact that they acted for the good of science, and even of all mankind. The article discusses the strategy of American lawyers adopted at the Nuremberg Trials aimed at demonstrating the perversity of Nazi crimes in the field of biomedicine
both ethically and scientifically. In addition, an analysis of individual materials of the Nuremberg process was carried out, which made it possible to give an idea of the scientific and linguistic design of the human body (name correction strategy) as a “correct” scientific object with desired properties.
The article considers the influence of the data obtained on Nazi crimes on the formation of the content of the Nuremberg Code and the design of the principle of informed consent in biomedicine. Ethical aspects related to the further use of Nazi scientific data are also considered. In conclusion, the problem of the formation of scientific knowledge in non-violence mode is articulated.
Keywords: human experiments, Nuremberg tribunal, philosopher after Auschwitz, Auschwitz, ethics of science, ethics of clinical experiments, informed consent.
После Второй мировой войны обнародование фактов о системе концлагерей фашистской Германии вызвало появление целой серии социально-философских работ, огласивших кризис проекта европейской рациональности. Объектом особой критики оказалась нацистская наука и ее этос, который фундировал деятельность ученых-нацистов.
Процесс формирования новых представлений об этосе науки в связи с совершенными преступлениями в области научного знания, как это будет продемонстрировано ниже на примере биомедицины, оказался достаточно долгим и не прекращается до сих пор. Идея дискредитации ценностно нейтральной науки зачастую сталкивалась с сопротивлением самих ученых, которые в разных контекстах осуждения нацистских преступлений апеллировали к тому, что они действовали во благо науки, а то и всего человечества.
Необходимость в появлении сводов этических правил, направленных на этическое обращение с субъектом биомедицинских экспериментов, артикулирующих особую ценность человеческого тела, особенно остро актуализировалась после осуждения нацистских экспериментов в концлагерях в связи с обнародованием многочисленных преступлений, связанных с экспериментами над людьми и в концлагерях в 1942-1943 гг.; осуществлявшейся в нацистской Германии программы эвтаназии (1942-1945), программы по стерилизации (19341945) и программы умерщвления 4 Т. Осуждение нацистских зверств II-й мировой войны в области биомедицины состоялось на Нюрнбергский процессе по делу врачей. Он проходил с 9 декабря 1946 по 20 августа 1947 г.
Обвинителем на процессе выступал блестящий американский юрист, генерал Т. Тейлор. В своей речи он подчеркивал, что эксперименты были зверскими, ненаучными и бесполезными. В целом, «Стратегия американских обвинителей заключалась в том, чтобы продемонстрировать извращенность нацистских преступлений как в этическом, так и в научном плане; подразумевалось, что плохая этика с плохой наукой идут рука об руку и что плохая наука приводит к бесполезным результатам, а это изначально делает этически плохое действие еще хуже» [Йоханссон, 2019, с. 321], в то же время защита нацистских преступников настаивала на общезначимом, универсальном характере проводимых научных опытов, указывая, что они выполнялись ради блага человечества или же апеллировала к необходимости выполнения приказов с целью принесения блага немецкой армии.
Таким образом, Нюрнбергский процесс был не только направлен против конкретных людей-нацистских преступников, но и в определенном смысле осуществлялся над системой ценностей. Во-первых, речь шла о ценности науки как таковой и знания, которое оказалось безразлично к ценности человеческой жизни. Во-вторых, были тщательно рассмотрена аргументация обвиняемых, связанная с апелляцией к ценности общественного блага. В-третьих, особым образом проблематизирована этическая ценность блага индивида.
Все линии аргументации (и со стороны обвинителей, и со стороны нацистских преступников) артикулировали внимание к особому телесному опыту, выходящему за пределы понимания обычным человеческим разумом. Искалеченные, истощенные тела Освенцима, стерилизованные больные, близнецы, подвергшиеся жестоким биомедицинским исследованиям, явили пример последовательной политики по инструментализации человеческой природы, конструированию человеческого тела в качестве объекта с заданными свойствами. Объекта, удобного прежде всего ученому для соблюдения чистоты эксперимента. То есть в биомедицинском эксперименте его участники должны были быть как бы выведенными под его цель и задачи. Лишние участники, чье физическое состояние не соответствовало задумке экспериментатора, чье тело по своим параметрам не вписывалось в заданную экспериментатором норму (по весу, росту, температуре и т.д.) отсекались (уничтожались). Рассмотрим эту практику на примере истории использования заключенных в экспериментах, связанных с именем немецкого врача Зигмунда Рашера. В барокамерах концентрационного лагеря Дахау он проводил исследование влияния на человека пониженного давления, лично понижая давление до той степени, которая соответствовала большим высотам. Заключенные в результате испытаний, как правило, либо умирали, либо же получали глубокую инвалидность.
Изначально свои опыты Рашер ставил на обезьянах, но оказалось, что их нельзя заставить вести себя смирно. Рашер начинает поиски идеальных объектов исследования, которые бы могли с легкостью вписаться в созданную его научным мировоззрением дисциплинарную матрицу. Ими стали люди, участие которых в качестве испытуемых было одобрено по его запросу Гиммлером. В запросе Рашер указывал, что будет иметь дело с профессиональными преступниками, хотя за таким актом именования скрывалась лишь этническая еврейская принадлежность. Никакого отношения заключенные к преступному миру не имели.
Чтобы испытуемый стал правильным в глазах ученого, ему присваивали «правильное имя», а то и номер. При переходе в рассуждениях о человеке от персональной «грамматики» к грамматике «вещи» «артефакта» и т.д., дискурсивное пространство использовалось как инструмент легитимации каких-либо действий по отношению к человеческому существу. Стоит отметить, что данная практика уходит вглубь истории. Эксперименты по модификации человеческой природы, созданию человека с заданными свойствами могут рассматриваться как часть общего исторического тренда по экспериментированию на человеке вообще, в рамках которого в прагматическом биополитическом пространстве начинают вычленяться различные категории человеческих существ, которых могут отодвигать то в сторону животного мира, то к границе мира вещественного, и, маркируя в мыслительном пространстве в качестве ненормальных, не-человеков, в любой момент могут превратить в «человека-как-испытуемого» (понятие Б.Г. Юдина).
Разные имена пациента в клинической реальности свидетельствовали о поэтапном лишении моральной ценности человеческого существа и о расширении степени масштаба манипуляции с человеческим телом. Казус с опытами Рашера - лишь подтверждает общечеловеческую тенденцию по исправлению имен. Рассмотрим пример показаний свидетеля г-жи В. Кутюрье: «Дюбост: Госпожа Вайян- Кутюрье, куда Вас затем отправили? Вайян-Кутюрье: Из Освенцима нас отправили в лагерь Равенсбрюк. Там нас поместили в блок “НН”, т.е. “Нахт унд Небель”. В этом блоке вместе с нами находились польские женщины; некоторых называли “кроликами”, потому что их использовали в качестве подопытных существ.
Из партий польских женщин отбирали здоровых девушек со стройными ногами и производили над ними операции: у одних удаляли из ноги часть кости, другим делали впрыскивания, для чего именно, я не знаю. Среди подвергавшихся операциям была большая смертность.
Тех, кто отказывался идти в лазарет, где им должны были производить операцию, силой отправляли в карцер, где их оперировал приехавший из Берлина профессор. Он производил операции в военной форме, не принимая никаких антисептических предосторожностей, не надевая халата и не вымыв рук. Среди этих “кроликов” были такие, которым удалось выжить, и они испытывают страшные страдания до настоящего времени» [Нюрнбергский процесс, 1991, с. 537-538]. Стратегия исправления имен пронизывала фашистскую Германию на всех уровнях социальных отношений, позволяя осуществлять тотальную селекцию. Очень правильной в этой связи выглядит метафора государства-садовника З. Баумана [Бауман, 2010].
Государство-садовник при осуществлении своих управленческих функций, занимается рациональным уничтожением сорняков, тех элементов общества, которые в его представлении несут риски. Ими могут быть представители определенных национальностей, сторонники другой идеологии, психически и физически нездоровые люди и т.д. Фактически государство-садовник функционирует за счет элиминирующей рациональности, проникающей в каждый уголок общественной жизни и заставляющей индивида идентифицировать себя или с сорняком, или с садовником. Ученые также становятся ее заложниками. То, что не соответствовало проекту рационального совершенного устройства общества, с жестокостью искоренялось. То, что противоречило представлениям о «правильном» научном объекте, также элиминировалось. Ученый как бы прореживал объекты своего исследования, выводил составленную из них чистую линию: «участники экспериментов должны были хорошо питаться, быть одного пола... примерно одного возраста и одинакового этнического происхождения, чтобы свести к минимуму биологическую вариативность» [Йоханссон, 2019, с. 324].
В этом отношении Рашер пытался следовать критерию объективности научного знания. Структура его исследования отчасти напоминала структуру современных клинических исследований.
Вот одно из описаний его исследований в области влияния пониженной температуры на человеческий организм: «Подвергавшийся эксперименту человек помещался в ледяную воду и оставался там до тех пор, пока не терял сознание. Затем у него брали кровь из шеи и проверяли всякий раз, когда температура его тела падала на один градус. Она измерялась через прямую кишку при помощи специального ректального термометра. Периодически подвергалась исследованиям и моча. Некоторые люди выдерживали такой опыт в течение 2436 часов. Большинство людей погибали при 25-26 по Цельсию. Людей затем вынимали из ледяной воды, и делалась попытка отогревания с помощью искусственного солнца, горячей воды, электротерапии или теплом живого организма. В последнем случае использовали проституток. Тело потерявшего сознание мужчины клали между телами двух женщин... Я видел заметки, диаграммы, касавшиеся этих опытов, в лаборатории Рашера» [Нюрнбергский процесс, 1991, с. 570].
Фашистские эксперименты зачастую проводились вместе с университетами. Образовательная и научная система фашистской Германии тем или иным способом поддерживала воспроизводство экспериментов. Рашер, в частности, сотрудничал с Эриком Хольцленером из Кильского университета. Результаты экспериментов могли попадать в немецкую научную периодику.
Стратегия защиты нацистских преступников, опираясь на данные о ходе проведения экспериментов, исходила из тезиса, что исследования в концлагерях проводились согласно принятой научной практике, более того, они этически обоснованы, поскольку несут потенциальную пользу не только для немецкого сообщества, но для человечества в целом. Обвинители стремились дискредитировать испытания на людях как в этическом, так и в эпистемологическом смыслах. В отношении последнего речь шла о нарушении основополагающих принципов проведения научных исследований: их доступности и воспроизводимости «...исследования должны быть общественно доступными по двум причинам: а) никому не следует позволять скрывать основополагающе знания; б) научное общество должно иметь возможность критиковать предполагаемое знание и подвергать его тщательной проверке» [Йоханссон, 2019, с. 325]. Полученное нацистскими учеными знание, за редким исключением, было тайным. Кроме того, знание должно быть воспроизводимым. Были ли нацистские эксперименты воспроизводимыми? В обычных условиях-нет. Для проведения экспериментов создавалась среда, включающая особую систему инфраструктур, и особая методологическая установка, формирующая тип необремененного этическими нормами ученого и лишенного человеческого имени участника экспериментов, которого можно было с легкостью приравнять к объекту, вещи, к существу. В научных целях с ним можно было делать все что угодно. На Нюрнбергском процессе выяснилось, что одни и те же эксперименты зачастую могли нести и научную, и дисциплинирующую, и карательную цель. Рассмотрим в этой связи отрывок из допроса оберфюрера СС, бывшего одним из основоположников расовой политики Третьего Рейха. Зиверса, в ходе которого зачитываются данные из дневника свидетеля Пахолетта: «Я лично видел через наблюдательный глазок камеры, как один заключенный находился в разреженном пространстве до тех пор, пока у него не лопнули легкие. Некоторые эксперименты вызывали у людей такое давление в голове, что они сходили с ума и рвали на себе волосы, стараясь освободиться от этого давления. В своем безумии они разрывали себе лицо и голову ногтями в попытке покалечить себя, они разбивали себе головы о стены, они кричали, пытаясь облегчить боль в ушах от давления. Обычно эти эксперименты с крайне низким давлением кончались смертью экспериментируемого. Эксперименты с крайне низким давлением настолько часто кончались смертью, что они использовались, скорее, как обычное средство казни, чем как эксперимент. Я знаю случаи, когда при экспериментах Рашера заключенные находились в условиях низкого давления либо высокого давления или комбинации того и другого в течение 30 минут. Эксперименты, в целом, делились на две группы: одни из них известны под названием «живых экспериментов», а другие- просто как «Х»-эксперименты, т.е. эксперимент и казнь одновременно» [Нюрнбергский процесс, 1991, с. 599-600].