Приведенные высказывания Гуерта о Марксе и марксистах показывают характерные особенности разбираемой работы: полемизируя с технократами (например, в лице марксистов - государственников), он опирается на философскую классику (в лице Маркса) и, наоборот, критикуя тезис Маркса о различии между машинами и их социальными проявлениями он считает возможным опереться на технократа Юнгера. И такие же колебания можно наблюдать многократно на протяжении всей книги. Это объясняется, как мне кажется, тем, что автор упускает из виду существенные стороны технократического подхода к обществу, ограничиваясь при его характеристике указанием на то, что техника, согласно ему, является нейтральным средством в человеческой деятельности, или на то, что техника внутренне связана с другими областями общественной жизни, между ними и ею существует глубинное взаимодействие. Возможность другого подхода будет обоснована ниже.
Гуерта между тем обвиняет технократов в склонности к тоталитаризму. Они стремятся к тому, чтобы политика была продолжением технической системы, автоматизмов рынка, тогда общество функционировало бы «машинообразно» и не существовало бы свободы выбора: «технический процесс привел бы постепенно к концу политики и идеологии в широком понимании и, как очевидно, свободы»[10, p.182]. Такая ситуация предполагает существование синтеза знания (науки и техники) и власти. Его реализацию всегда могут взять на себя (и брали в реальной истории) организации с железной дисциплиной - армии, партии, которые и устанавливают, в конечном счете, тоталитарные режимы. Автор интересно замечает, что глобальный контроль в обществе может обеспечить и экономика, наряду с властью и даже без нее. В обоих случаях «научность и техничность призваны как критерий легитимации за отсутствием настоящей легитимности. Они поддерживают внутренне присущий техническому суждению элитизм, но используют его по всякому поводу, чтобы оправдать и замаскировать одновременно вертикальный и антидемократический характер решения» [10, p.186]. Тут можно видеть у Гуерта подтверждение мысли, высказанной в начале статьи, о том, что знание, истина способны отобрать власть у народа, у демократических институтов, в число которых входят и парламенты.
Гуерта допускает возможность того, что по мере роста влияния техники на политику, подчинения политики техническим императивам может осуществится «конец истории» и замена ее «прогрессом», в рамках которого технико-продуктивная трансформация продолжится без цели и не ведя ни к какому качественно определенному изменению. У власти встанут ученые, эксперты, тогда как «Все непосвященные в экспертное знание, исключаются из публичной сферы, потому что одни специалисты могут брать ответственность за решения, имеющие технический или научный характер, в результате правительство не будет более политическим правительством»[10, p.201].
Тенденция аполитизма характерна вообще для современных обществ, в которых усиливается рост знаний. Ее истоки можно отыскать уже в ХУ111 в., когда научные методы стали применяться к познанию человека. О.Конт окрестил социологию именем «социальной физики», Дюркгейм призывал трактовать социальные феномены как вещи. Господствующее теоретическое знание стремится уничтожить политику, именно это выражает идея конца управления людьми и замены его «простым управлением вещами», о чем говорил Сен-Симон. «Девалоризация политики» отличает теории о «конце истории»: либералы стремились ограничить роль государства, считая, что это приведет как к экономической, так и к политической свободе; марксисты также говорили о конце предшествующей истории и связывали это с отмиранием государства. Гуерта в противовес этому утверждает, что техника не обязательно подчиняет себе государство и ведет к редукции политики. Если бы дело обстояло так, то случилась бы всеобщая «катастрофа». Если же этого не происходит, значит, государство еще обладает определенной независимостью и может противостоять экспансии техники. Государство, став техническим агентом, все же остается еще «единственной силой, способной ограничить ethos «тотального экспериментирования» и «фундаментального технического императива»[10, p.243]. Гуерта выступает защитником государства как института, выражающего интересы социальных групп, деятельность которого несводима к выполнению задач, выдвинутым техническим развитием. Главные свои надежды он связывает с демократией, способной осуществить «демократический контроль техноиауки», хотя и признает, что демократия во всех странах (развитых и развивающихся) терпит жестокие удары.
В концепции Гуерта современное государство предстает как носитель гуманизма, ориентированного на борьбу с технократией. Но кто сейчас согласится считать таковым государство, даже демократическое? Гуерта ошибается в трактовке взаимосвязей между техникой и государством, обществом. Он многократно повторяет, что критика технократического разума возможна лишь в том случае, если технику берут в ее политических и идеологических проявлениях, каковые лишь и поддаются критике, могут стать предметом критики в отличие от техники - инструмента, техники как ядра производства и существенной части повседневного быта. При этом предполагается, что политика, идеология, хотя и испытывают давление со стороны технократического разума, обладают еще независимостью от него и с опорой на эту часть возможно сопротивление технократическим поползновениям. Такая позиция может быть подвергнута критике со стороны тех теоретиков, которые видят технику в самой структуре, функционировании государств. Это другая позиция: дело не во влиянии техники на государство, дело в том, что само современное государство стало техникой: техничен процесс демократических выборов, технично функционирование парламентов, свою техничность имеют деятельность бюрократии, применение экспертного знания в управленческой деятельности правительств и т.д. Поэтому государство не может быть агентом борьбы с техническими императивами, оно само выстроено в соответствии с ними. Такие идеи были распространены среди нетрадиционных левых конца ХХв., которые искали антитехнократические силы за пределами демократического государства. Нередко среди них встречались те, кто делал выводы о невозможности противостоять объединенной силе производственных, экономических, политических техник.
Рассмотрим для начала концепции уже упоминавшегося Ж.Элюля, изложенные им в книгах «Техника как ставка века», «Технологичесий блеф». Он своеобразно понимал технику, под ней он имел ввиду все рационализирующие общественную жизнь институты. Причем, он ставил все общественные рационализации в зависимость от техники в собственном смысле слова. Техника, понятая в широком плане, писал Элюль, адаптирует общество к машине, она «проясняет, упорядочиет и рационализирует», распространяя посюду закон «эффективности». Говоря точнее, техника за рамками собственно производства сводится к «организации», к рационализации человеческих отношений. Индустриальная революция Х1Х в. была вследствие этого и революцией машин, и созданием рациональных систем - администрации, полиции, права и т.д. «Большая работа рационализации, унификации, прояснения производится повсюду, как в части бюджетных правил и фискальной организации, так и в области меры и веса или в проведении дорог. Все это дело техники. С этой точки зрения можно сказать, что техника служит стремлению людей господствовать над вещами силою разума, сделать измеримым подсознательное, количественным качественное, подчеркнуть большой черной чертой контуры света, отбрасываемого на сумятицу природы, наложить руку на этот хаос и подчинить его порядку»[8, p.40] .
Эволюцию современной техники Элюль описывает на фаталистический лад. Она развивается «автоматически» и по закону причинности, она не подчиняется человеческим целям, а только законам собственной эволюции. Она «едина» и неделима, ее нельзя разделить на хорошую и плохую, на ту, которая достойна применения, и ту, которая недостойна этого. Элюль пишет: «…человек стоит перед выбором: или использовать технику в соответствии с ее собственными правилами, или не использовать вовсе»[7. p.91]. Она универсальна, шествует по планете, везде разрушая старые цивилизации и способствуя развитию новых социальных отношений, скалькированных с западной цивилизации. Она «автономна» в отношении экономики и политики, она сама их детерминирует, «заставляя» человека выдвигать нужные ей цели. Элюль подчеркивает приоритет техники в ее соотношениях, в частности с экономикой. Ссылаясь на Ж.Фурастье, он утверждает, что технический прогресс управляет всей современной экономической эволюцией - производством, демографическими процессами, занятостью, торговлей. Кейнс уже доказал, добавляет он, что если техническое развитие остановится, то начнется регресс экономики, ибо технический прогресс лежит в основе инвестиций. Техника не только определяет совокупность экономических процессов, само управление экономикой стало техникой. Самым ярким примером этого он считал в пятидесятые годы планирование экономического развития. Планируются финансы, рабочая сила, профессиональное обучение, строительство жилья, социальное обеспечение. Причем в основе планирования лежит не свободный выбор политиков, а рационально выявленные, подсчитанные возможности социально-политической системы. Планирование, как подчеркивал Элюль, не связано с особым типом хозяйствования (социализмом), а представляет собой технический способ управления современным обществом.
Как в экономике, так и в политике управление, считает Элюль, и в этом он не одинок, переходит к людям науки, к «техникам». Государство в такой ситуации «не является выражением воли народа, ни творением Бога, ни средством классовой борьбы. Это предприятие со службами, которые должны хорошо функционировать. Предприятие, стремящееся к рентабельности и максимальной эффективности и имеющее в основе движение нации»[8, p.239]. Политическая техника извращает традиционную демократию, она создает новую аристократию. Население делится на «толпу» (элементы социальной машины) и «избранных», которые понимают ход техники и могут влиять на него. В перспективе, думал Элюль, политические действия будут утрачивать реальную силу, становясь просто спектаклем и формальностью, их заменит игра техник.
По его мнению, технократы правят в современных обществах, они убеждены, что техника может решить все человеческие проблемы, обеспечить людям свободу и счастье, демократию и справедливость. На деле техника все более подчиняет себе человека, она доминирует повсюду, развитие человечества в целом управляется согласованной силой науки и техники. Мы живем в мире, где теряют значение национальные границы, падают экономический расчет и стоимость перед лицом божественной силы науки и техники. Техника ставит экономику на грань абсурда, она все менее считается с экономическими возможностями, абстрагируется от экономической рентабельности. Многие товары имеют потребительную стоимость, но не имеют меновой: ракеты, спутники, циклотроны, дороги. Они оплачиваются деньгами, но не продаются, и деньги, затраченные на них, не представляют более ничего. Огромные капиталы затрачиваются на утилизацию ядерных отходов, они обречены исчезнуть. «Наши общества производят «абстрактные блага», не имеющие сами по себе стоимости. Эти блага и услуги привиты во второй и третьей степени к чисто экономическим операциям. Единственный залог этих фантастических издержек, непомерного создания абстрактных денег - само движение роста, надежда на прогресс, на все более быстрое продвижение вперед»[9, p.300]. В этой ситуации возникает вопрос о том, заблокирует ли экономика движение техники или она сама будет вовлечена «во вселенную абстракции, неизвестности и цифрового бреда. Такова сегодня дилемма, о которой, кажется, мало отдают себе отчет»[9, p.305]. Это замечание в духу Д.Белла, только тот доказывал, что стоимостное измерение производимых благ утрачивается в силу существования социальных программ, а Элюль связывает это с колоссальными тратами на технические объекты, которые не приносят денежной выгоды, а дают, может быть, некоторые политические преимущества.
У человека в техницистском обществе атрофируется разумное поведение. Человек живет в искусственном мире, в искусственном пространстве и искусственном времени, что вызывает у него различные неврозы, наравновесия. Телевидение, пресса ставят как бы экран между человеком и реальностью, он как бы загипнотизирован, не живет, а галлюцинирует.
Поднимаясь на высший теоретический уровень, Элюль причину общего безрассудства видит в существующем образе мышления, какой воспитала в нас наука. Безрассудством является абсолютный научно-технический прогрессизм, оно проявляется в сферах вооружения, загрязнения среды, ядерного производства, когда не принимается в расчет будущее. «Современный человек интегрирован в техническую систему, его обязанность - трудиться и потреблять, не вмешиваясь в общий ход дел, предоставив его политикам и технократам. Результатом может быть духовное или материальное коллективное самоубийство»[9, p.477].
Тексты Элюля говорят о всесилии техники в современных обществах и все же он совсем не технократ, вопреки мнению Гуерта. Несмотря на мрачность своих прогнозов он апеллирует к «социализму свободы», к тем островкам человеческой культуры, которые еще не подчинены рационализации. Стать свободным человек сможет, лишь осознав свою несвободу, освобождаясь от порабощающей власти техники.
Может быть Гуерта и прав в том, что рассмотрение социальных измерений техники дает возможность для критики ее идеологических и политических превращений. Но он не отмечает, что есть отчаявшиеся критики технократического мира, которые не видят никакой перспективы социального протеста против него, не могут указать социальные силы, к которым эти критики могли бы апеллировать. Сам он возлагает надежды в этом плане на демократическое государство. Но чтобы иметь возможность так говорить, надо было бы разобрать факт превращения самого государства в технический феномен, как это делает, например, Элюль. Правда, Гуерта говорит о том, что технократическая идея о единстве знания и власти, об истине, которая становится властью, опираясь при этом на силу армии или партии, ведет на практике к установлению тоталитарных режимов. Но для демократических государств он делает исключение. Однако Элюль считал технократической и демократию, этот вопрос Гуерта обходит молчанием.
К отчаявшимся критикам техницистского общества относится и Г.Маркузе. Гуерта пишет о нем, что он осознавал утрату в современных обществах политических целей справедливости, свободы, равенства и замену их целями накопления технической власти даже ценой расточительства, разрушения природы и дислокации общества. Но надо еще признать, что Маркузе писал о развитых обществах с демократическими институтами и это не внушало ему оптимизма и веры в возможность гуманизации современных обществ. Он говорил в своей книге «Одномерный человек» о повсеместной рационализации общественной и частной жизни в развитых индустриальных обществах. Истоки этой рационализации он видел прежде всего в сферах производства, техники, науке. В этом отношении привлекает внимание его тезис, согласно которому «Технологическая рациональность становится политической рациональностью»[2, c.XX]. Технологическое и научное мышление ставят лишь функциональный вопрос «Каким образом?», не задаваясь вопросом, что может и должно быть, какова альтернатива существующему. Как пишет Маркузе, вместо метафизического «бытия-как-такового» появляется «бытие-инструмент», инструментальное отношение к предметам, к самой природе оборачивается инструментальным отношением к человеку, который становится объектом технологических манипуляций как в сфере труда, так и в области быта, потребления при содействии новейших средств массовой коммуникации.