Следуя логике М. Фуко, согласно которой «политическая экономия… есть в своем основании то, что позволило утвердить самоограничение правительственных интересов [8, с. 28]», следует признать, что «концентрационный универсум ГУЛАГа» [8, с. 170] выходит за рамки такой политической экономии: ГУЛАГ - следствие неуклонно расширяющейся практики политического интервенционизма правительства. Выстроенный в СССР гибрид пенитенциарного учреждения и экономического предприятия - печальное свидетельство политического вмешательства в экономику, находившуюся на грани краха.
Фуко в «Рождении биополитики» обосновывает целесообразный экономический (исключительно по необходимости и только рыночными инструментами!), юридический и социальный интервенционизм правительства, формирующий «экономико-институциональный, экономико-юридический капитализм» [8, с.223]. При этом «государство, публичная власть всегда вмешивается в экономический порядок в форме закона, и внутри этого закона, если публичная власть эффективно ограничивается этими легальными вмешательствами, может возникнуть экономический порядок, который будет одновременно результатом и принципом своей собственной регуляции» [8, с. 223]. Подобная политика в конечном итоге создает собственника, имеющего достаточный доход и умеющего экономически планировать жизнедеятельность - человека-предприятие,- что, в свою очередь, закладывает здоровую основу для инвестиций в человеческий капитал (в первую очередь со стороны самого homo oeconomicus) - а это и есть отправная точка человекоутверждающей (конфирмантропной) биополитики. Политическая экономия универсума ГУЛАГа формируется полярно - она использует политические решения, исключает рыночные отношения, не инвестирует в человеческий капитал, а выбирает его до последней капли. Не человек-предприятие, homo oeconomicus, «антрепренер себе самому… который сам себе капитал, сам себе производитель, сам себе источник доходов» [8, с. 285], а новое крепостное право: «Весь главный смысл существования крепостного права и Архипелага один и тот же: общественные устройства для принудительного и безжалостного использования дарового труда миллионов рабов» [3, с. 118].
Формирование экономики, основанной на подневольном и/или малоэффективном труде, поддерживаемой властвующей элитой, нередко ведет к полномасштабному биополитическому кризису.
Яркой иллюстрацией нисходящей спирали негантропной биополитики являются события 1994 г. в Руанде. Руанда - занимающая скромную территорию чрезвычайно густонаселенная африканская страна. Благоприятный климат, плодородные почвы, низкий уровень тропических болезней создали условия для жизни в этом регионе. Обретя независимость, Руанда встала на путь экстенсивного развития сельского хозяйства. Бурный рост населения (связанный с успехами медицины, гигиены, полномасштабным использованием территории, открывшимися возможностями трудовой деятельности в условиях постколониализма), с одной стороны, и малоэффективная аграрная экономика, с другой, стали причиной «наихудшего развития мальтузианского сценария» [9, с. 452]. Видимой причиной широкомасштабного геноцида в Руанде стал нерешенный застарелый конфликт между племенами хуту и тутси. Обласканные еще колониальными администрациями скотоводы-тутси (около 15 % населения) имели социальные преимущества по отношению к земледельцам-хуту (около 85 %). В условиях кризиса, вызванного засухой, на фоне противоборства различных группировок в борьбе за власть, имея сформированные годами страхи и предрассудки в качестве бэкграунда, резня в Руанде вспыхнула мгновенно и унесла жизни около 1 млн. человек (в основном тутси). Однако, более весомым элементом причинного основания геноцида является биополитический кризис, в котором переплетаются демографические, экологические, экономические и политические составляющие. Возрастающая перенаселенность Руанды привела к катастрофической нехватке земли, предельному сокращению земельных наделов, внутрисемейным и общинным конфликтам, судебным тяжбам, чрезвычайному росту социальной напряженности, существенному ухудшению экологической обстановки, обвальной деградации жизненных условий как для хуту, так и для тутси. Демографический взрыв подорвал экологические ресурсы Руанды. Экономика и политика довели ситуацию до социального коллапса.
Руанда - страна, специализирующаяся на сельскохозяйственной продукции. А, значит, страна, зависящая от ухудшающейся конъюнктуры цен в силу значительной конкуренции на сельскохозяйственном рынке. «Страны, поставляющие сырье другим странам, рано или поздно окажутся в ситуации, когда отдача их деятельности станет убывающей. Закон убывающей отдачи гласит, что если один производственный фактор имеет природное происхождение (как в сельском хозяйстве, рыболовстве или добыче полезных ископаемых), то рано или поздно увеличение вложений капитала и / или труда приведут к производству все меньшего количества продукции на единицу труда или капитала» [10, с. 138]. «Страны, специализирующиеся на видах деятельности с убывающей отдачей, начинают «специализироваться» на бедности» [10, с. 141].
Неспособность (или невозможность) правительства Руанды стимулировать развитие иных - не аграрных - секторов экономики, потворство развитию негативного экономического сценария в стране, эскалация межплеменного конфликта завели страну в тупик. В результате уже после резни 1994 г. «можно нередко услышать, как руандийцы утверждают, что война была необходима, чтобы уничтожить избыток населения и привести его численность в соответствие с имеющимися земельными ресурсами» [9, с. 449]. Сам же биополитический кризис, в ходе которого хуту убивали как тутси, так и зажиточных по меркам Руанды хуту, а тутси убивали хуту, стал манифестом борьбы за выживание, в ходе которой «люди, чьи дети вынуждены были ходить в школу босиком, убивали тех, кто мог купить своим детям обувь» [9, с. 453].
Африка дала миру целую галерею режимов, реализующих различные модификации негантропной биополитики. Достаточно вспомнить режимы Жана-Беделя Бокассы [3] (ЦАР), Мобуту Сесе Секо (Заир-ДРК), Иди Амина (Уганда), Гнассингбе Эйадемы (Того), лидера социалистической Эфиопии Менгисту Хайле Мириама. В каждом случае с разной степенью интенсивности диктаторы разрушали экономику собственной страны и создавали невозможные условия жизни для населения. Современные ЦАР, ДРК, Эфиопия, Сьерра-Леоне, Либерия, а равно мезоамериканское Гаити (после режимов «Папы Дока» и «Бэби Дока» Дювалье) или азиатская Камбоджа (после режима Пола Пота) - беднейшие страны мира с незарубцевавшимися следами жестоких социальных экспериментов. Каждому режиму были свойственны авторитаризм, экономическая несостоятельность, волюнтаризм, кровожадность. В каждом случае политические администрации занимались «вивисекцией» социального организма собственного государства.
Даже СССР - страна развитой промышленности и образования - являлся проводником негантропной биополитики не только в рамках политической экономии большевизма-сталинизма, но и на всем протяжении своего существования, например, в отношении крестьянства. «Мы 70 лет упорно доказывали человечеству неправоту Льва Троцкого, настаивавшего на том, что «принудительный труд при коммунизме будет более производителен, чем труд крестьянина-частника на собственной земле»» [4] . «Только с дальнего подхода колхоз кажется системой прямой эксплуатации деревенщины. Формой устойчивого рабовладельческого хозяйства, весьма эффективной для оголтелой государственной власти и варварски расточительной с точки зрения ресурсов национального развития. Возможно, что так он и задумывался, но получился много хитрее. На протяжении четверти века сталинский колхоз ни в одной отрасли сельского производства не мог существовать без демонстративно презираемого большевизмом индивидуального крестьянского хозяйства. Анализ взаимосвязи двух хозяйственных антиподов показывает, что оскорбительным нищенством мы обязаны исключительно колхозу, а фактом экономического и национального выживания - самостоятельным хозяйственным усилиям сельского населения России» [11, с. 765].
Основной проводник негантропной биополитики - экстрактивные экономические и политические институты. Экстрактивные экономические институты направлены «на то, чтобы выжать максимальный доход из эксплуатации одной части общества и направить его на обогащение другой части» [12, с. 89]. Экстрактивные политические институты «концентрируют власть в руках элиты и не ограничивают ее в том, как и на что это власть может употребляться» [12, с. 95]. Диалектика, «синергия между экстрактивными экономическими и экстрактивными политическими институтами способствует их взаимному укреплению: политические институты позволяют властной элите сформировать экономические институты, которые не накладывают ограничений на саму элиту и препятствуют появлению новых крупных игроков» [12, с. 95]. Вместе они порождают «порочный круг: те, кто выигрывает от сохранения статус-кво, лучше организованы и располагают более значительными ресурсами, что позволяет им блокировать любые важные изменения, угрожающие их экономическим привилегиям и доступу к власти» [12, с. 123]. В результате возникает практически неуязвимая система управления, крайне разрушительно воздействующая на население. Формируется устойчивый вектор негантропной биополитики, благоприятный исключительно для незначительной части населения, интегрированной во власть. Институциональное закрепление основанной на экстрактивности негантропной биополитики довершается формированием пропагандистской машины, эксплуатирующей тематику внешнего врага, национального единства, народной природы власти, рывка в благополучное будущее и т.д. Наличие латентного конфликта между элитой и населением усугубляет формы негантропии, поскольку вынуждает власть пресекать все возможные попытки полноценно включиться в экономический и политический процесс. Нередко формируются условия - «экономические или фискальные проблемы, отчуждение и сопротивление элит, широко распространенное возмущение несправедливостью, убедительный и разделяемый всеми нарратив сопротивления и благоприятная международная обстановка» [13, с. 35],- при которых «общество переходит в состояние неустойчивого равновесии», что, при наличии любого неблагоприятного события, «может вызвать волну народных мятежей и привести к сопротивлению элит,- и тогда произойдет революция» [13, с. 35].
Но даже демонтаж негантропной биовласти зачастую не прекращает негантропной биополитики. Полупустые полки современных гаванских магазинов в стране, где почти 40 % пахотной земли и трудолюбивый народ, свидетельствуют о том, что одна форма негантропной биополитики способна успешно заменить другую.
Экстрактивные политические и экономические институты известны испокон веков. Несколько последних столетий, тем не менее, привнесли нечто новое в сочетание указанных элементов. С одной стороны, возникли системы, в которых экстрактивность в политике и экономике достигли исторических максимумов. Это и плантаторское хозяйство, основанное на работорговле; и промышленный капитализм, первые шаги которого были весьма жестоки; нацизм; социалистические социальные эксперименты в СССР, Китае и других государствах. С другой стороны, в современном мире, как никогда ранее, выражено стремление к полной ликвидации экстрактивности и организации комфортного пространства жизни человека. Продолжительность жизни, активное долголетие, здоровье, комфортные условия труда, безопасность - актуальная повестка современной политики стран-лидеров.
Следует признать, что практически невозможно осуществить точную демаркацию негантропной (человеко-отрицающей) и конфирмантропной (человеко-утверждающей) биополитики. Исторические формы порабощения людей и одновременное развитие цивилизации свидетельствует о повсеместном сочетании элементов обеих стратегий. Как в благополучном обществе возможно бедственное положение людей, так и в тоталитарном государстве есть островки человеко-утверждения.
Более того, можно зафиксировать исторический парадокс: жизнеутверждающая (по замыслу) биополитика способна привести к деградации, а жизнеотрицающая (в определенный момент) биополитика может обернуться процветанием и инвестициями в человеческий капитал. Ярким примером является казус Спинхемленда. Речь идет о законодательном акте, в котором были заложены основы широкомасштабного социального проекта: «Мировые судьи графства Беркшир, собравшиеся 6 мая 1795 г., в период жестокой нужды, на постоялом дворе «Пеликан» в Спинхемленде… постановили, что в дополнение к заработной плате беднякам следует выдавать денежные пособия в соответствии со специальной шкалой, привязанной к ценам на хлеб, чтобы нуждающимся был таким образом обеспечен минимальный доход независимо от их заработков» [14, с. 92]. Однако применение закона пришлось на время промышленного рывка в Англии, форсировано развивавшего капиталистические отношения в экономике. Неожиданно закон Спинхемленда, за счет социальной поддержки гарантировавший «право на жизнь» беднейшим представителям английского общества, явился фактором, тормозящим развитие рынка наемного труда, столь необходимого для развития капитализма. Апатия к жизни, нежелание изменений, удовлетворенность гарантированным прозябанием - «непреднамеренные последствия» (Д. Лал) Спинхемленда - плоды, казалось бы, прогрессивного начинания - требовали радикальных мер.
Закон был отменен. «Спинхемленд препятствовал возникновению рабочего класса, теперь же трудящиеся бедняки превращались в подобный класс под неумолимым давлением безжалостного механизма. Если во времена Спинхемленда о людях заботились - как заботятся обычно о не слишком ценной домашней скотине, - то теперь они должны были заботиться о себе сами, находясь при этом в крайне неблагоприятных обстоятельствах. Если Спинхемленд означал тихую деградацию в домашних условиях, то теперь трудящийся оказался в обществе покинутым и бесприютным… Если Спинхемленд означал медленное загнивание вследствие неподвижности, то теперь главной опасностью была гибель из-за незащищенности» [14, с. 98]. Драматическая смена декораций, негантропная по форме, обернулась многими человеческими трагедиями в ближайшей перспективе, но способствовала тому, что Британская империя стала флагманом мировой экономики, уступив место лидера лишь в XXв. Негантропная биополитика отказа от социальной защищенности со временем запустила механизмы конфирмантропной биополитики, в рамках которой «при новом режиме, режиме «экономического человека»» появился современный рабочий класс, а «отвращение к пособиям из общественных средств, недоверие к государственным мерам, чувство собственного достоинства и упорное стремление опираться на собственные силы остались характерными чертами многих поколений британских рабочих» [14, с. 92, 116]. Вместе с тем, историческая трансформация подобного рода отнюдь не является доказательством правоты сторонников крайних мер, болезненных изменений, шоковой терапии. Стратегия «стерпится - слюбится» срабатывает лишь в определенных случаях при наличии определенных условий. Случай Англии - стечение многих обстоятельств, синергия которых дала феноменальный рост экономики и уровня жизни.
В основе долгосрочной биополитической стратегии должно лежать определенное отношение к человеку. Представляется, что это отношение включает в себя определенную экономию человеческих ресурсов, бережное отношение к человеку, жалость. Государство не просто не должно быть «великой разбойничьей организацией» (Августин Аврелий), оно должно приближаться к форме «собирательно-организованной жалости» (В.С. Соловьев). Ставка на «надрыв», «рекорд», перманентную эксплуатацию человека на пределе возможностей, если и дают рост, то платят за него чрезмерную цену.
Можно поставить во главу угла экономический рост любыми средствами. Но «если мы и дальше будем продолжать в том же духе, то пусть из экономики мы душу до конца и не вынем, но она может обрести свой собственный telos (смысл) и начнет функционировать по-своему, а не так, как нам хотелось бы. Нравственный вакуум заполнит иная (возможно, нечеловеческая ) мораль» [15, с. 499]. Т. Седлачек настаивает на том, что экономику определяет антропологическая модель, заложенная в ее основание. Важность экономической антропологии как составляющей метаэкономики задает форму экономической жизни. При этом «экономика может успешно функционировать не в самых важных сферах нашей жизни. А что касается вопросов здоровья, любви, смерти, банкротства государств, то тут явно действуют другие, более общие правила» [15, с. 503].