2
Танатальное основание негантропной биополитики
Попов Д.B.
Аннотация
Цель. Исследование сущности негантропной (человекоотрицающей) биополитики.
Методы. На основе антропологических исследований современных дисциплинарных социальных институтов, предпринятых М. Фуко, Дж. Агамбеном, Д. Аджемоглу и др., осуществляется попытка анализа негантропной биополитической стратегии.
Результаты. Негантропная биополитика является не преодоленным до сих пор исторически широко распространенным явлением. Основание негантропной биополитики составляют укорененные в обществе экстрактивные социальные институты. Экстрактивность порождает социальное расслоение, усиление репрессивных и идеократических институтов государства, окончательно подавляющих большинство населения. Негантропная биополитика основывается на танатальном отношении к человеку, разрушительном для его жизненного пространства.
Научная новизна. Научная новизна заключается в моделировании и изучении негантропной биополитики. В статье рассматриваются формы, основание и танатальная сущность негантропной биополитики. Артикуляция и анализ биополитических стратегий важны для современного мира ввиду наличия актуальной возможности реванша танатальных негантропных биополитических стратегий.
Ключевые слова: антропология, политика, право, биополитика, разум, экстрактивные социальные институты
реванш биополитическая стратегия
Категорический императив «Канта» гласит: «В лагере убивает большая пайка, а не маленькая» [1, с. 188].
«Кант» - один из «Колымских рассказов» В.Т. Шаламова. В нем Шаламов пишет: ««Кант» - это широко распространенный лагерный термин. Обозначает он что-то вроде временного отдыха, не то что полный отдых... а такую работу, при которой человек не выбивается из сил, легкую временную работу» [1. с. 73]. Безымянный герой рассказа - «доходяга», «фитиль» - отправлен на заготовку стланика - легчайшую из работ. «После многих месяцев работы в обледенелых разрезах, где каждый промороженный до блеска камешек обжигает руки, после щелканья винтовочных затворов, лая собак и матерщины смотрителей за спиной работа на стланике была огромным, ощущаемым каждым усталым мускулом удовольствием» [1. с. 73]. Измученный телом, но еще не сломленный духом человек вполне по-кантиански восторгается миром, хотя, возможно, и не достигает метафизических вершин философа. «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, - это звездное небо надо мной и моральный закон во мне»,- писал классик. Природа и товарищество - земные проекции Вселенной и абсолютной морали - еще живы в душе каторжанина: «Хорошо было, грея руки о банку с дымящимися головешками, не спеша идти к сопкам, таким непостижимо далеким, как мне казалось раньше, и подниматься все выше и выше, все время ощущая как радостную неожиданность свое одиночество и глубокую зимнюю горную тишину, как будто все дурное в мире исчезло и есть только твой товарищ, и ты, и узкая темная бесконечная полоска в снегу, ведущая куда-то высоко, в горы» [1. с. 73].
Легчайший труд и оплачивался соответственно: «Мы едва успели получить свой суп и чай. На этой легкой работе вторых блюд не полагалось» [1. с. 74],- однако подобная маленькая пайка и сохраненные силы стоили дороже, чем большая пайка перевыполненной нормы особо тяжелых работ, не компенсировавшая затрат энергии.
«Доходяга» - образ, к сожалению, повторяющийся в мировой истории. Доходяг можно увидеть в концентрационных лагерях Германии, в советском ГУЛАГе, в испанской Америке на серебряном руднике в Потоси, на плантациях хлопка в рабовладельческих южных штатах США, на сборе сахарного тростника на Эспаньоле, Ямайке или Кубе, в бельгийском Конго или германской Намибии, в английских концентрационных лагерях времен англо-бурской войны. Везде, где существовало узаконенное рабство, а равно любые замещающие его формы, обнаруживаются доходяги. Конечно, не всякая форма зависимости приводила к опасной грани между жизнью и смертью, но всякая форма зависимости содержит в себе подобный потенциал. Одно и то же существо - доведенное до состояния «голой жизни» (Дж. Агамбен) - становилось частью экономической системы различных обществ. Доходяги - мирмидоняне [1] наоборот - люди, редуцированные до муравьев.
Порою сходство с муравьями значительно. Например, вот выдержки из свода правил лагерной жизни: «7. Заключенные обязаны не только выполнять, но и перевыполнять ежедневные рабочие нормы. Пренебрежение нормами работ на день или их невыполнение приравнивается к ведению подрывной деятельности и наказывается немедленным расстрелом. Каждый заключенный несет персональную ответственность за выполнение своей рабочей нормы... Установленные сотрудниками охраны рабочие нормы изменению не подлежат. 8. В нерабочее время любые личные контакты между разнополыми заключенными строго запрещены. Вступившие в физическую сексуальную связь без предварительного на то разрешения расстреливаются немедленно. В нерабочее время запрещается любое общение заключенных противоположных полов без предварительного на то разрешения…» [2] .
Бросается в глаза исключительное внимание трудовой деятельности и запрет на секс. Именно эти особенности характерны для рабочих муравьев (или термитов). Их жизнедеятельность - фуражирование, благоустройство муравейника (термитника), уход за потомством - во многом копируется «человьями» (А.А. Зиновьев). Однако уместна лишь аналогия. Человеческое сообщество, каким бы оно ни было, всегда остается человеческим.
«Животное - не более чем раб, придавленный к земле… А человек - первый вольноотпущенник творения; он ходит выпрямившись. В нем - весы, на них взвешивает он добро и зло, истину и ложь; он может искать, он может выбирать… человек - царь; таков он в своей вольности, таков и тогда, когда злоупотребляет своей свободой. У него право выбирать, даже выбирать и все самое скверное; и он повелевает себе, даже обрекая себя на все самое низкое, по своему выбору» [2, с. 102-103].
В человеческом сообществе руководит мысль, какой бы извращенной она не была. С другой стороны, даже у муравья в муравейнике свободы больше, чем у человья в лагере смерти. Рабочие муравьи, например, могут убить матку, не достаточно эффективно справляющуюся с репродуктивной функцией, и заменить ее другой. Муравьи-солдаты и муравьи-рабочие не антагонисты. Муравья никто не удерживает от побега из муравейника, но он и не бежит оттуда. Муравей жертвует собой ради муравейника инстинктивно, человья приносят в жертву исходя из соображений экономической целесообразности выживания большого - за пределами пенитенциарного «человейника» (А.А. Зиновьев) - общества. Худшие разновидности человейников - лагеря смерти - конвейеры истребления людей, никогда не желавших там очутиться.
Именно такие социальные пространства являются средоточиями и трансляторами негантропной - человекоотрицающей - биополитики.
Негантропная биополитика носит комплексный характер. Она трансформирует человека - его облик, сознание, когнитивные привычки - и социальное пространство, в которое включен человек. Негантропная биополитика превращает человека в парию, жертву, в пределе - доходягу. Она помещает человека в вакуум отсутствия информации, создает барьеры между ним и обществом, сжигает мосты ресоциализации, окружает изгоя аурой порочности, ставит клеймо отверженности. Само социальное пространство «раба» искажено. Изгой не живет в обществе. Пространство изгойства можно назвать скоплением людей (номинальные общности П. Сорокина), но нельзя считать полноценным социумом. Изгойство сплетено особым жизненным укладом, языком, ритуалами.
А.И. Солженицын, развивая метафору архипелага (архипелаг ГУЛАГ), пишет о туземцах-островитянах, населяющих его. «Наши туземцы занимают вполне определённую общую территорию (хотя и раздробленную на острова…), где другие народы не живут. Экономический уклад их однообразен до поразительности: он весь исчерпывающе описывается на двух машинописных страницах (котловка и указание бухгалтерии, как перечислять мнимую зарплату зэков на содержание зоны, охраны, островного руководства и государства). Если включать в экономику и бытовой уклад, то он до такой степени единообразен на островах (но нигде больше!), что переброшенные с острова на остров зэки ничему не удивляются, не задают глупых вопросов, а сразу безошибочно действуют на новом месте («питаться на научной основе, воровать как сумеешь»). Они едят пищу, которой никто больше на земле не ест, носят одежду, которой никто больше не носит, и даже распорядок дня у них - един по всем островам и обязателен для каждого зэка… Единства науки и изящной литературы мы не можем требовать от зэков по той причине, что у них нет письменности… Именно ясно выраженный народный характер сразу замечает исследователь у зэков. У них есть и свой фольклор, и свои образы героев. Наконец, тесно объединяет их ещё один уголок культуры, который уже неразрывно сливается с языком и который мы лишь приблизительно можем описать бледным термином матерщина (от латинского mater) [3, с. 403-405]».
Социум человья носит искусственный характер, он смоделирован по лекалам, удобным для надзора, контроля, производства, но не для жизни. Искусственный человейник антропо-не-соразмерен. Совершенно не случаен прототип лагерей будущего - Паноптикон И. Бентама, теоретически осмысленный М. Фуко. ««Паноптикон» Бентама - архитектурный образ этой композиции. Принцип его нам известен: по периметру - здание в форме кольца. В центре - башня. В башне - широкие окна, выходящие на внутреннюю сторону кольца. Кольцеобразное здание разделено на камеры, каждая из них по длине во всю толщину здания. В камере два окна: одно выходит внутрь (против соответствующего окна башни), а другое - наружу (таким образом вся камера насквозь просматривается). Стало быть, достаточно поместить в центральную башню одного надзирателя, а в каждую камеру посадить по одному умалишенному, больному, осужденному, рабочему или школьнику. Благодаря эффекту контржурного света из башни, стоящей прямо против света, можно наблюдать четко вырисовывающиеся фигурки пленников в камерах периферийного «кольцевого» здания. Сколько камер-клеток, столько и театриков одного актера, причем каждый актер одинок, абсолютно индивидуализирован и постоянно видим. Паноптическое устройство организует пространственные единицы, позволяя постоянно видеть их и немедленно распознавать [4, с. 292-293]». Прозрачность, обозримость пространства, предсказуемость событий, подконтрольность - характеристики идеальной точки для наблюдателя за скоплением «человьев». Искусственная, синтетическая среда - отнюдь не жилище для человья, а транзитная зона - вечный временный порядок пребывания вне нормальной среды обитания. Этот транзитный терминал - точка для перемещения в зону трудовой деятельности (или в грядущую свободу, или - в пределе нацистского концлагеря - жизненное пространство пребывания человека перед последней дорогой к неизбежной смерти). Искусственно и условно все, окружающее человья. Баланда - карикатура на человеческую пищу, нары - на место отдыха. Окружающее человья искусственно в силу искусственности самого человья - человека, редуцированного до примитивных потребностей и образа жизни.
Крайней формой негантропной биополитики является планомерное истребление людей. Социальной формой организации подобного процесса стал концентрационный лагерь. Методом истребления являлся систематический гомицид - антропоцид (нередко принимавший форму геноцида). Крайней степенью деградации человека накануне смерти стало т.н. состояние «мусульманина» (Дж. Агамбен). Это состояние характеризуется окончательным расчеловечиванием и редукцией к «голой жизни» - последнему биологическому пределу человека, в котором практически угасло сознание, но еще не прекратились инстинктивные реакции. «На лагерном жаргоне он зовется der Muselmann, мусульманин. В так называемом Muselmann - на лагерном языке этим словом называли узника, оставившего всякую надежду и оставленного товарищами, - угасала та область сознания, в которой противостоят друг другу добро и зло, благородство и низость, духовность и бездуховное. Он превращался в ходячий труп, в средоточие физических функций агонизирующего тела … [5, с. 43-44]».
Следует отметить, параноидальные формы антропоцида, характерные для нацистских концентрационных лагерей, - логическое завершение, но не преобладающая стратегия негантропной биополитики. Испанцы жаждали серебра, а не смерти индейцев, бельгийцы эксплуатировали конголезцев из алчности, а не ради чистого душегубства, английские сахарозаводчики ввозили рабов на плантации сахарного тростника для увеличения прибыли. «Рабство имело огромное экономическое значение… Рабы сажали тростник, ухаживали за ним, собирали, давили сок и выпаривали его в огромных чанах… Однако сырьем для сахарной промышленности служил не только тростник, но и люди. К 1750 году в английские колонии в Карибском море было перевезено около восьмисот тысяч африканцев, однако уровень смертности был настолько высок, а уровень воспроизводства настолько низок, что число рабов все равно не превышало трехсот тысяч. Опыт позволил барбадосскому плантатору Эдварду Литтлтону вывести следующий принцип: плантатор, у которого есть сто рабов, ежегодно должен покупать еще восьмерых или десятерых, «чтобы сохранить свои запасы»… [6, с. 125, 131-132]».
Изуверский антропоцид ради антропоцида обнаруживается разве что в произведениях Г. Лавкрафта, в которых сквозь тонкую и хрупкую оболочку человеческой цивилизации норовят проникнуть превосходящие воображение человека инородные силы, способные и желающие уничтожить человечество. Великий мистификатор в своих произведениях намекал на существование абсолютных человеконенавистнических культов (например, в «Зове Ктулху») и систем знаний (древний манускрипт «Некрономикон»), а также на реальность как адептов подобных практик, так и ино-мерных существ, жизнь которых и существование людей не совместимы. «На перекрестьях своих коммуникационных путей человек построил гигантские уродливые мегаполисы, где каждый, изолированный в анонимной квартире посреди многоквартирного дома, в точности похожего на другие такие же, считает себя безусловным центром земли и мерой всех вещей. Но под норками, выкопанными этими землероющими насекомыми, очень древние и очень могущественные существа медленно просыпаются ото сна. Они были уже в каменноугольный период, они были уже в триасовый и пермский; они знали писк первого млекопитающего, узнают они и хрип агонии последнего» [7, с. 35-36]. Лавкрафт открыл вселенную бездны скрытых угроз, творцы негантропных биополитических стратегий были людьми прагматичными и преследовали вполне земные цели. В негантропной биополитике обнаруживается собственная политическая экономия. Она основывается на циничном расчете, экстрактивной модели извлечения прибыли, укреплении экстрактивных политических институтов, социальной дифференциации, усилении репрессивного аппарата, идеологическом прикрытии вмешательства в экономику и мифологизации.