Вообще, понимание морально должного как «чистого идеала», отличного от сущего как сферы реальных нравов, не является отличительным признаком именно и только метафизических концепций (в их платоновской или кантовской модификации): с этой общей трактовкой должного и сущего может согласиться и «натуралист», его несогласие с позицией метафизика обнаружится лишь в принципиально ином истолковании мировоззренческого статуса нравственного закона. Если по Канту моральная философия «в применении к человеку... ничего не заимствует из знания о нем (антропологии), но дает ему как разумному существу законы a priori.» Кант И. Основоположение к метафизике нравов // Соч. на нем. и рус. языках. Т. 3. М., 1997. С. 47, 49., то для натуралистического миропонимания (которое «исключает из теоретических объяснений какие-либо ссылки на “сверхъестественные” сущности.») Каримский А.М. Натурализм // Современная западная философия: Словарь. М., 1998. С. 269., именно в «антропологии» следует искать истоки моральных идеалов. В метафизическом объяснительном контексте «нравственный закон» совершенно отчуждается от человека, воплощаясь в некую объективно-космическую «необходимость», тем самым моральному идеалу a priori отказано в самой возможности быть принадлежностью, частью реального, земного сознания «Кант больше всех сделал для окончательного утверждения самостоятельности категории должного, как принципа данного a priori нашему сознанию, и таким образом сделал этику независимой от научного познания. Это его бессмертная заслуга и философская этика долж-на примыкать к Канту» (Бердяев Н.А. Этическая проблема в свете философского идеализма. Указ. изд. С. 61-62).. Однако «чистота» идеала, абсолютность и универсальность морального предписания не являются препятствием для его натуралистического истолкования, поскольку абстрагирование и идеализация суть обычные процедуры «естественного» человеческого мышления, анализирующего эмпирические данные и продуцирующего как когнитивные научные абстракции (типа «идеальная прямая», «идеальный газ», «законы природы» и пр.), так и абстракции ценностно-нормативные, к которым относится «нравственный закон».
Натуралистический подход в его общенаучной ипостаси, имея дело с каким-либо необычным феноменом, не спешит с введением экзотических (и тем более мистических) сущностей, проявлением которых предположительно является данный феномен, а стремится объяснить его исходя из известных ранее, проверенных закономерностей; и если эта попытка оказывается несостоятельной, то выдвигаются новые, иногда парадоксальные, объяснительные гипотезы, подвергающиеся критической проверке. Метафизический же подход напоминает известный со времен античности драматургический прием, получивший название «бог из машины»: в сложной, трудноразрешимой ситуации неожиданно, нелогично, без связи с предшествующими событиями появляется сверхъестественный персонаж и легко разруливает проблему.
Такой прием используется, в частности, когда философ оставляет попытки «очеловечить» моральный феномен и переключается на спекулятивную версию морального «космизма». Морально должное, не поддающееся интерпретации в качестве «естественного» мотива, отчуждается от человеческих чувств (и вообще от индивида и человечества), обретая - в качестве интенции - статус объективной необходимости, а в содержательном плане - статус автономных космических принципов и норм. Б.А. Кистяковский, на «прекрасную», «превосходную» статью которого неоднократно ссылались Н.А. Бердяев, П.Б. Струве и другие русские философы в публикациях начала XX в., писал: «Определенное нравственное предписание может быть только в известный момент открыто, так или иначе формулировано и затем применяться в различных обществах... То, что какие-нибудь ашанти и зулусы, что дети или идиоты ничего не знают об этом, так же мало касается его как нравственного предписания, как то, что о нем не знают животные, или то, что о нем никто еще не мог знать, когда наша Солнечная система являлась хаотической массой атомов» Кистяковский Б.А. Категории необходимости и справедливости // Жизнь. Июнь, 1900. С. 144-145. «Метаэтика - область исследований, сложившаяся в начале 20 в. в русле аналитической тра-диции западной (в основном англоязычной) философии морали; специализированная ветвь аналитической философии. Методологическая установка метаэтических исследований - пере-вод этических проблем в область языка и последующий анализ соответствующих языковых выражений с целью придания этим проблемам адекватной формы и элиминации псевдопро-блем, возникающих из-за неправильного употребления слов и нарушения правил логики» (Максимов Л.В. Метаэтика // Новая философская энциклопедия: в 4 т. Т. 2. М., 2001. С. 549).. Предполагается, очевидно, что нравственное предписание «имело силу» еще до возникновения Солнечной системы, до появления человека, и вообще в каком-то смысле «существует» автономно и неизменно вне времени, эпизодически становясь объектом «познания» разумных существ. Это - один из вариантов платонистской модели двух миров: нетленных идей и преходящих вещей.
Впрочем, теоретические расхождения по поводу специфики и истоков морали, так же как и разногласия относительно эффективности тех или иных методов целенаправленного «внедрения» или «пробуждения» моральной мотивации в «душах» людей, не препятствуют принятию всеми сторонами общей идеи о принципиальном несовпадении «должного» (как морального идеала) и «сущего» (как реально сложившихся нравов), о связанных с этим социальных коллизиях и необходимости приближения, «подтягивания» сущего к должному. Указанные выше концептуальные различия становятся заметными и значимыми только по мере уточнения, детализации этой общей проблемы.
Должное и сущее: логика суждений
Проблема сущего и должного получила новый импульс и новое звучание в метаэтической литературе11 XX в. Логико-лингвистический анализ моральных рассуждений (на обыденном и философском уровнях речевой коммуникации) выявил ряд важных для этики вопросов, которые ранее не привлекали особого внимания исследователей либо вообще не ставились. Один из этих новоявленных вопросов звучал так: возможен ли логически правильный вывод суждений должного из суждений сущего? Этот вопрос в первом приближении был поставлен еще Юмом Юм заметил, что авторы этических текстов в своих рассуждениях постоянно, не сообразуясь с правилами дедуктивного вывода, переходят от суждений сущего к суждениям должного, так что простой «акт внимания» к этой проблеме «опроверг бы все обычные этические си-стемы» (см.: Юм Д. Трактат о человеческой природе. М., 1995. Т. 2. С. 229-230). в XVIII в., и его позиция в виде постулата, утверждающего невозможность подобной логической операции, получила в метаэтике название «гильотина Юма» («гильотина» - поскольку суждение должного логически «отсекалось» от суждения сущего).
В этом теоретическом контексте «должное» понимается уже не как нравственный закон» или «моральный идеал», а только как суждение, обладающее особой (а именно - деонтической) модальностью; соответственно, «сущее» означает не «нравы» в их фактической данности и не «существование», «бытие» вообще, а только характеристику суждений ассерторических (описательных) или имеющих модальность, не связанную с моральным долженствованием. Такова уточненная в метаэтике трактовка понятий, входящих в формулу «гильотины Юма»; сам же Юм разграничил суждения сущего и должного только на том формальном основании, что в них используются разные «связки» - соответственно is (есть) и ought (должно), без их соотнесения в содержательном и функциональном отношении.
Споры по поводу истинности юмовского принципа не ограничились рамками метаэтики, поскольку тезис о невыводимости суждений должного из суждений сущего породил новую проблему, значимую для философии морали: он поставил под сомнение возможность рационального обоснования моральных норм, т. е. ответа на вопрос, почему должно следовать этим нормам, и почему вообще что бы то ни было «должно» делать, даже вопреки желанию... Многим казалось, что сама уже мысль о невозможности обоснования моральных требований является оправданием морального релятивизма и аморализма. Поэтому «гильотина Юма» стала в последнее столетие одной из постоянных тем обсуждения в этической литературе, объектом многочисленных попыток опровержения этого постулата. Однако вхождение проблемы в разнообразные мировоззренческие и методологические контексты существенно изменило ее первоначальную суть, лишило ее логической прозрачности; фактически сложился целый ряд новых проблем, общий предмет которых обозначается обычно как выведение должного из сущего, хотя сама эта формула получает разные толкования, нередко далекие от заложенного в «гильотине» смысла. Поэтому периодически выдвигаемые диспутантами «разоблачения» (а иногда и «подкрепления») юмовского принципа уже не соотносятся с ним напрямую, а находятся в другом проблемном контексте.
Чаще всего в этих спорах упускается из виду логическая специфика «гильотины Юма». Если учитывать эту специфику, придется признать, что речь здесь идет вовсе не о «позиции» Юма, с которой можно было бы не соглашаться: здесь просто констатируется хотя и озвученный впервые Юмом, однако не зависящий от чьего бы то ни было мнения абсолютный логический запрет на совершение определенной выводной процедуры, а именно - дедуцирования нового (по содержанию и модальности) суждения из других суждений, в которых этих элементов нет (ни в явном, ни в скрытом виде). Тем не менее попытки преодолеть этот логический запрет предпринимаются во многих работах, отстаивающих возможность обоснования «должного» через «сущее». Вот несколько типичных схем подобного кажущегося «преодоления».
1. В философских (и вообще гуманитарных) исследованиях устойчиво держится интуитивное представление о некоторой условности, конвенцио- нальности законов логики (по аналогии с правилами грамматики), а также о возможности как-то обойти логические запреты путем перестроения и усложнения аргументации. Поскольку в сложных, многоплановых рассуждениях трудно разглядеть их подлинную логическую структуру, у теоретика, анализирующего нормативные тексты, вполне может сложиться неверное представление о действительной логической выводимости должного исключительно из сущего и, значит, о принципиальной возможности «научного» (отправляющегося от «фактов») обоснования морали.
2. Проблема «логического выведения суждений должного из суждений сущего» в этических трудах обычно формулируется короче - как проблема «выведения должного из сущего» (или «из фактов»), т. е. без акцентирования логической специфики обсуждаемой процедуры. Под эту общую формулу подходит трактовка должного и сущего не только как суждений, но и как особых реалий (о чем речь шла в 1-й части данной статьи), а также трактовка «выведения» не только как логической операции, выполняющей функцию обоснования, доказательства морально должного, но и как объяснительной операции, выясняющей «реально сущие» причины, факторы, породившие феномен морали или какую-то конкретную моральную позицию. Обоснование и объяснение - это принципиально разные рациональные процедуры, широко применяемые в научных и философских исследованиях. Вообще говоря, признание логической невыводимости (т. е. необосновываемости) суждений должного из суждений сущего вполне совместимо с признанием каузальной объяс- нимости должного через сущее (ибо всё, в том числе и морально должное, имеет свои причины, которые могут быть познаны). Но поскольку обе названные операции традиционно охватываются общим понятием «выведения», их часто смешивают За этим смешением объяснения и обоснования стоит старинный, укорененный в философ-ской классике и до сих пор широко принятый (скорее стихийно, нерефлексивно, нежели кон-цептуально) онтологический рационализм, фактически отождествляющий логические отно-шения и объективные каузальные связи или, во всяком случае, трактующий логический вы-вод как адекватное отображение причинно-следственных взаимодействий. Русский философ А.И. Введенский, критикуя эту позицию, писал, что рационалистическая философия стремит-ся «довести связь причины и действия до такой прозрачности, чтобы она являлась столь же понятною и необходимою, как понятно и необходимо логическое следование одной мысли из другой, ее обосновывающей и содержащей». Эта философия стремится «привести отно-шение реальное к отношению мыслимому, логическому, идеальному, - так сказать распу-стить или растворить реальный причинный процесс в мысли» (Введенский А.И. Закон при-чинности и реальность внешнего мира. Харьков, 1901. С. 7)..
В отечественной этической литературе последних лет позиция принципиальной обосновываемости морали последовательно проводится в работах А.В. Разина. В его учебнике по этике специальная глава посвящена описанию и анализу разных способов обоснования, к которым отнесены: утилитаризм, абсолютизм, конвенционализм, натурализм, космизм, социальный детерми- низм См.: Разин А.В. Этика: Учебник для вузов. М., 2006. С. 327-377.. Но действительно ли речь там идет об обосновании морали? Действительно ли в представленных учениях (или хотя бы в одном из них) имеются аргументы, демонстрирующие логически правильное выведение моральных императивов из внеморальных посылок? Будь так, это свидетельствовало бы о несостоятельности, необязательности канонических правил логического вывода. Однако фактически в этих учениях предлагаются разные варианты не обоснования суждений должного, а объяснения того, почему, по какой причине и в силу каких обстоятельств в обществе возникают и укореняются нормы морали, почему люди их принимают и (пусть не всегда) соблюдают. Какие-то из этих объяснений могут быть истинными, хотя и в этом случае они не выполняли бы функцию логического обоснования.
Еще один способ ниспровержения рассматриваемого логического принципа - это перенесение рассматриваемой проблемы в теолого-платонистский контекст, где сами понятия должного и сущего толкуются так, что проблема «выведения» одного из другого легко разрешается. «Для платонизма и христианства, наделяющих суждения оценки и долженствования объективным бытием, принцип Юма не неправилен, а некорректно сформулирован, - пишет М.О. Шахов. - Поскольку ценности имеют статус данностей, проблемы логического перехода от данного к должному не существует. Для философско- мировоззренческих систем, отрицающих объективное бытие заповедей (ценностей) принцип Юма правилен и, в сущности, означает невозможность логически безупречного рационального обоснования этики в рамках данных систем...: если нет бессмертия души и загробного воздаяния, невозможно обосновать необходимость нравственного поведения» Шахов М.О. Возможен ли переход от знания о сущем к знанию о должном? // Вопросы фи-лософии. 2009. № 11. С. 122.. «Таким образом, знание о неизбежном справедливом воздаянии, предуготовленном каждому в вечности, становится рациональным основанием для нравственного поведения» Там же. С. 114..
Собственно, эти рассуждения не имеют никакого касательства к «гильотине Юма» - ни в позитивном, ни в негативном плане. Здесь излагаются по сути две разные версии, претендующие на объяснение (не обоснование) истоков, причин моральной мотивации. Одна из версий - чисто платонистская: объективно существует (в ином мироизмерении) идея добра (блага, справедливости), люди так или иначе познают эту идею, и само это знание является мотивом долга, побуждением к добру. Вторая (весьма популярная) версия - чисто богословская: люди не только знают богоустановленные принципы (заповеди) добра, но знают (верят) также, что следование этим заповедям или нарушение их в земной жизни имеет решающее значение для жизни вечной, поэтому желание избежать дурных последствий побуждает их к соблюдению норм нравственности. Однако такое поведение является эгоистически (а не морально) мотивированным, моральное долженствование подменяется субъективным «хотением», т. е. указанная версия не содержит ни обоснования, ни объяснения собственно морального мотива (имеющего, безусловно, иные определяющие причины, поскольку он свойствен не только религиозному, но и «секулярному» сознанию).