В. Курбатов подчёркивает в жизненном пути писателя ещё одну ценностную установку - неразрывную связь с родиной. Критик рассказывает, как молодой П. Краснов после высших литературных курсов отправился в Подмосковье, как и многие провинциалы того времени, желавшие «завоевать Москву», но «просторная, степью и полем вскормленная душа не пустила, и он вернулся в Оренбург» [Там же]. По мнению критика, благодаря этому П. Краснов сохранил свою самобытность, потому что те товарищи, которые остались, «так повытерлись друг о друга и стали похожи, как дома спальных районов» [Там же]. В. Курбатов выделяет П. Краснова среди других писателей, указывая на его исключительность и избранность: «Он вернулся, потому что не мог переменить Господня замысла о себе, судьбы своей, того, что подлинно было написано на роду» [Там же, с. 202]. Как и в статье, посвящённой М. Тарковскому, читатель понимает, как «персонаж» проходит испытание соблазном, сохранив верность истинному пути. Всё это направлено на создание сверхположительного образа автора, чьи произведения являют собой истину. Далее критик убеждает читателя в том, что именно Пётр Краснов, как никто другойнятной» реалистической литературе противостоит не признаваемая в «патриотическом» дискурсе литература авангарда и постмодернизма. смог запечатлеть «ещё теплящуюся жизнь» русской деревни, прерванную перестройкой.
В. Курбатову важно подчеркнуть исключительность, сверхценность рассматриваемого автора, поэтому особое внимание в своих статьях он уделяет его личности. На страницах «патриотических» «толстых» журналов в разделе «Критика» можно встретить статьи, представляющие собой воспоминания об авторе [25; 26; 38]. Личность писателя, его жизненные взгляды и убеждения, его судьба оказываются не менее значимыми, чем его творчество. Е. Спасская в статье «Гори, гори ясно!» показывает, насколько талантлив был Е. Носов прежде всего в жизни: «У него были поистине золотые руки. Мог починить любые часы... и главное при этом не то, что они будут время показывать, а чтобы этот механизм был живой, мог работать, чтобы не умирала его душа» [36, с. 191]. Критик указывает, что талант Е. Носова распространяется и на творчество: «Мастер. он во всём мастер» [Там же, с. 194]. Кроме того, Е. Спасская подчёркивает его трудолюбие: «Вот такая полезная работа, труд - были всегда основой жизни самого писателя» [Там же, с. 191]. Так, Е. Спасская формирует идеальный образ, наделяет его ценными для «патриотического» дискурса сверхкачествами. Представление о Е. Носове как о безусловно талантливом и выдающемся человеке переносится и на его творчество.
Факты биографии, которые упоминаются в критической статье, нередко позволяют «оправдать» автора, который в своё время вышел за рамки актуального ценностного поля, и тем самым «присвоить» его. Таким автором в литературно-критическом дискурсе «патриотов» является В. П. Астафьев. Стоит отметить, что отношение критиков к нему весьма неоднозначно: в статьях можно встретить как резко осуждающую негативную позицию [14], так и вполне позитивную. Чтобы объяснить политическую позицию В. П. Астафьева в переломные для страны годы и остроту его поздних произведений, критики прибегают к оправдательной тактике. Так, критик А. Бараков утверждает, что «двойственность, исходящая от внешнего и внутреннего сиротства (В. П. Астафьева - прим. авт.), стала отражением с рождения расколотого мира» [15, с. 214]. Противоречивость, выражающаяся в «глумливости» и «разухабистости» поздних произведений В. П. Астафьева, объясняется критиком его детдомовским прошлым [Там же, с. 213]. С. Куняев в статье «И свет, и тьма» указывает на «мрачность и злость» его последних произведений, «исторические нелепости в многочисленных интервью и остервенелой публицистике» и объясняет их «апокалиптичным чувством перехода из одного мира в другой» [29, с. 211], которое оказалось поистине катастрофичным для Астафьева.
Таким образом, биографический подход показывает, как и насколько жизненный путь писателя-«деревенщика» отражается в его творчестве. Упоминание об аксиологически значимых фактах биографии позволяет сформировать положительный образ автора и показать его ценность для «патриотической» идеологии.
Историко-культурный подход в интерпретации произведений можно рассмотреть в двух аспектах: синхроническом и диахроническом. Диахронический аспект предполагает, что критики в процессе интерпретации обращаются к классике как к литературному канону, который сформировал определённую традицию. Традиция для патриотов - всегда образец для подражания Традиция в их литературно-критическом дискурсе всегда авторитетна, она противостоит разрушительной силе современной авангардистской литературы: «Традиции русской литературы стоят мощным заслоном против всего наносного, духовно чуждого, разрушительного» [31, с. 234]., и в этом смысле можно говорить о методе «патриотической» критики, который Ф. Бласс назвал «сравнение с идеалом»: «Для суждения необходимо сравнение, т. е. соотнесение того предмета, о котором мы должны составить суждение, с предметом, не подлежащим сомнению в рассматриваемом отношении» [1, с. 26]. В «патриотическом» дискурсе не подлежит сомнению значимость прозы А. Пушкина. Н. Гоголя, Ф. Достоевского, Л. Толстого, А. Чехова, М. Шолохова. Это те писатели, чьё творчество так или иначе отражает основные ценностные ориентиры «патриотов»: любовь к своему народу, своей национальной истории, культуре и языку, опора на православие, направленность на духовно-нравственное воспитание читателя.
В статье М. Еськова литературным ориентиром выступает проза Л. Н. Толстого: «Однажды Носов сказал о Льве Толстом, что тот голой пяткой чувствовал всю Россию. В полной мере всё сказанное относится и к самому Евгению Ивановичу. Его творчество - сокровенные горести и беды народа, самый оголённый нерв народа» [20, с. 180]. Проза Л. Толстого и Е. Носова сближается по критерию обращённости к проблемам народа, несомненно значимого для аксиологии «патриотов». Сопоставление с Л. Толстым позволяет возвысить Е. Носова до литературного канона.
Указывает на общность классиков и представителей «деревенской прозы» и К. Кокшенева в статье «Границы судьбы»: «Да, Валентин Распутин вернул своего героя в деревню. Почему? Да совсем не потому, что “смотрит только назад”. Просто он присоединил свой голос к тем русским классикам, для которых всегда желательным был культурно-национальный тип жизни, а не экономически-социальный» [22, с. 192]. Культурно-национальный тип жизни, предполагающий почитание исконно народных традиций и черт, которые составляют национальную идентичность, вступает в данном случае в оппозицию с экономически-социальным, потребительским и маркируется как присущий героям классической русской литературы. Этим критик объясняет также консерватизм прозы В. Распутина: он предстаёт продолжателем классической линии русской литературы.
Характеризуя П. Краснова - писателя, менее известного в литературных кругах, - критик В. Курбатов называет ряд имён, приглашая читателя обратить внимание на литературный талант автора. Он ставит прозу писателя в один ряд с признанными классиками литературы: «Мысль “с громоздкой толстовской и прустовской подробностью”, в жизни, которую изображает П. Краснов в своей прозе, есть что-то первоначальное, древнее, мудрое, родное (будто разом Радищев и Тургенев, Некрасов и Шолохов)» [30, с. 202].
Литературный канон в патриотическом дискурсе представлен и такими писателями, как С. Аксаков, Б. Шергин, М. Пришвин, И. Соколов-Микитов. В статье «Сама Россия» критик А. Убогий обозначает названных авторов как «малую классику». Её ценность - в исследовании важнейших вопросов человеческого бытия и изображении человека естественного в его взаимодействии с природой и миром. Важной чертой произведений названных авторов, по мнению критика, является то, что они представляют русский национальный тип: «Исчезни из русской культуры её “малая” литературная классика, стихни вдруг её голос - не будет России» [37, с. 268]. Также несомненным литературным авторитетом для патриотов обладает проза И. Шмелёва и Б. Зайцева, с чьими именами, с точки зрения Д. Володихина, связано формирование нового направления в литературе - христианского реализма, основополагающим принципом которого является «активное, явное проявление веры автора в тексте» [18, с. 181]. По мнению критика, именно он открывает путь из тупика, куда зашёл традиционный реализм.
Д. Володихин отмечает, что в своих произведениях И. Шмелёв создаёт образ огромной общины русских православных людей: «Этот образ связан, конечно, с ностальгическим переживанием о России ушедшей, затопленной в бурях гражданской войны и безжалостной расстрельщины. Но внутренней правды в нём столько, что в 90-х, когда “Лето Господне” по-настоящему пришло к русскому читателю, шмелёвскую Россию полюбили преданно и восторженно -- как утерянный рай» [Там же, с. 182]. Продолжателями линии «Лета Господня» И. Шмелёва являются писатели «деревенщики» и «иные представители старшего поколения в русском почвенническом лагере отечественной литературы» [Там же]. Согласно Д. Володихину, мир русской деревни, «пронизанной христианством», встречается в рассказах и повестях Василия Белова («Повесть об одной деревне») и Владимира Крупнина («Рассказы последнего времени», «Крестный ход», «Слава Богу за всё»).
Однако стратегией критика-«патриота» может быть не только сопоставление с литературным образцом, но противопоставление, которое работает на отчуждение писателя или художественного явления. Так, поздний В. Астафьев выводится критиком А. Байбородиным из актуального литературного поля «патриотов» за свои «русофобские высказывания», за изображение «жестокой правды жизни», за уничижительное изображение русского народа. В мировоззрении критика русский народ - богоносец, являющий собой «мировую совесть и бескорыстную, безмерную любовь к Богу» [14, с. 231].
А. Байбородин прибегает к авторитету Ф. Достоевского, подобно В. Астафьеву, пережившему тяжкие испытания, каторгу, где, про словам критика, писатель «насмотрелся» на «подлых каторжан, воров и душегубцев», но не озлобился на свой народ: «Но, описывая правду каторги в “Записках из мёртвого дома”, Фёдор Михайлович, говоря по нынешне, не утонул в беспросветной “чернухе”, как Астафьев в романе “Прокляты и убиты”, а, будучи боголюбивым и человеколюбивым, нашёл в душе силы для любви и сострадания к ближнему, даже и нравственно больному, увязшему в грехе, и там, среди падших, высмотрел и воспел людей, в душах которых, словно в разбойнике Кудеяре, пробудилось раскаянье и дремавшая любовь к ближнему и Вышнему» [Там же, с. 235]. Достоевский сумел создать идеал праведника, без которого не стоит мир, «пренебрегая правдой жизни ради утверждения христианских заповедей в миру» [Там же, с. 236]. Астафьев же предпочёл «голую правду» в изображении своего народа, за что и был символически дискредитирован критиком-«патриотом».
Синхронический аспект культурно-исторического подхода к творчеству «деревенщиков» предполагает выделение ряда писателей, произведения которых и составляют собственно «деревенскую прозу», как особой сплочённой группы, представляющей собой мощное направление единомышленников. Поэтому нередко критики указывают на близость, духовное родство, даже братство писателей-«деревенщиков». Так, в шестом номере журнала «Москва» за 2003-й год публикуются письма Е. Носова, адресованные его собратьям по перу: В. Распутину и В. Белову. В. Бараков указывает на близость поэта-почвенника Н. Рубцова и писателя В. Астафьева, посвятившего поэту работу «Затеси. Из воспоминаний о Николае Рубцове» [15, с. 212].
Зачастую критики используют приём сопоставления с более известным представителем «деревенской прозы», чтобы «присвоить» рассматриваемого писателя и показать его ценность. Так, В. Курбатов характеризует раннюю повесть П. Краснова «Высокие жаворонки» как «вставшую в деревенской литературе вровень с лучшими образцами, так что его тотчас обняли Астафьев и Распутин» [30, с. 202]. К. Кокшенева в статье «Другие сеятели» упоминает, что Борис Агеев написал два очерка о своём земляке Евгении Носове, и указывает на внутреннюю связь писателей: «Постоянный диалог со старшим товарищем стал возможен, видимо, только потому, что и сам вглядывающийся (Борис Агеев) любит в творчестве то, что ценил классик: “как бы дать жизни рассказать самой о себе”» [23, с. 186].
Сравнивая два поколения «деревенщиков», К. Кокшенева указывает, что «новые деревенщики, оглядываясь на маяки, расставленные в нашей литературе В. Распутиным, В. Беловым, Е. Носовым, В. Астафьевым, Ф. Абрамовым, А. Яшиным, приумножили своё знание и новой скорбью» [Там же, с. 179]. Скорбь эта заключается в том, что молодое поколение застало оскудение и разорение деревни, и теперь им необходимо выступить с «защитой деревенского человека». Кроме того, новые традиционалисты показывают другое отношение к городу: «Они, вглядываясь в городские лица, словно бы ищут и находят в них то ценное, что не утратило случайно или усилием воли связи с деревенской первородиной» [Там же, с. 180]. Критик отмечает новые тенденции в развитии направления, привнесённые такими писателями, как Б. Агеев, П. Краснов, С. Щербаков.
Таким образом, историко-культурный подход связан с возведением текстов писателей-деревенщиков до сложившегося литературного канона (или, наоборот, противопоставлением ему). Он используется, когда критику необходимо показать высокий уровень литературного таланта писателя, как правило, менее известного, путём сопоставления его с авторитетными именами. Через него критик помогает читателю сориентироваться в литературном поле «своих» и «чужих».