Как и другие казахские авторы работ по советскому периоду, она необоснованно увлеклась устаревшей концепцией западной «тоталитарной школы» советологии. В итоге игнорируется более объективная и обоснованная концепция, убедительно реализуемая известными и весьма авторитетными учеными (Т. Мартин, Р. Суни, М. Левин, В. Тишков, А. Миллер, С. Чешко и мн. др.), признающая сложную и немонологичную динамику основных парадигм и конкретного воплощения этнополитики в СССР на разных этапах ее реализации. У Кыдыралиной же получается, что тоталитаризм был единственной концептуальной основой функционирования советского общества и государства на протяжении всей их истории, а главной особенностью советской национальной политики - двойственность и противоречивость, выразившиеся лишь в огромном разрыве между идеей и воплощением [32. С.109].
Положение о сохранении национального духа народа через идею независимости требует более глубокого обоснования. Само понятие «дух» носит иррациональный характер. Трудности с его формализацией, видимо, заставили обойти вниманием результаты референдума на завершающей стадии советской истории, когда большинство казахстанцев проголосовали за сохранение СССР. Один из самых мудрых и ответственных лидеров современности Н.А. Назарбаев не случайно столь последовательно отстаивал единство народов СССР и их общее политическое будущее в тот революционный период, успешно и настойчиво проводит курс на интеграцию евразийского пространства сегодня, что вызывает закономерное уважение и поддержку у всех здравомыслящих политиков и обычных граждан.
Вряд ли этнические архетипы казахской культуры, отличающиеся замечательной пластичностью и адаптивностью, смогли бы сохраниться, несмотря на всевозможные модификации и перипетии национальной жизни, если бы власть использовала исключительно жестокие репрессии против этничности. Существо советской этнополитики было амбивалентно, она включала не только диктат и насилие, но и бюджетное, организационное и социально-культурное спонсорство, облеченное в коммунистическую идеологию. На деле складывался сложный, драматичный комплекс противоборств и компромиссов между народами, их этническими активистами и властью в СССР, а сама патерналистски ориентированная власть успешно эксплуатировала фундаментальные основания и ценности народов - патриархальность, патриотизм, коллективизм, толерантность, терпение и т.д.
Формулировка темы диссертации «Становление и судьбы идей по национальному вопросу» не вполне соотносится с конкретным содержанием работы. Основное внимание сконцентрировано на борьбе формальных и неформальных организаций, структур и объединений, спорадических и институционально обеспеченных фактах противостояния государственной бюрократии и интеллигенции, проявлениях социального протеста и инакомыслия. Утверждение о навязывании группировок внутри казахской политической элиты сверху не подтверждается при внимательном изучении [33]. В то же время не удалось в достаточной мере проследить именно борьбу идей, для чего необходимо привлекать к анализу качественно новые источники, в т.ч. подготовительные материалы, сопровождавшие разработку принципиально важных политических решений союзного и республиканского руководства РКП(б)-ВКП(б)-КПСС и СССР по поводу национально-государственного строительства, внутри которого в разные периоды тоже была борьба идей и мнений; творческих союзов, молодежной и социальной политики, проследить их трансформацию в решениях и политической практике сверху вниз. Необходимо также изучать сами научные исследования советского времени как источник, публицистическую и художественную литературу, произведения кино, фольклор и др.
Следует продолжить и углубленный анализ существа протестных проявлений, в т.ч. молодежного движения - в какой степени они были сознательным проявлением именно этнокультурного компонента идентичности, а в какой - результатом общих социальных признаков демографической субкультуры? Автор справедливо признает, что в основе вспышек недовольства и конфликтов, принимающих этнический облик, лежат проблемы социально-экономического и культурного свойства, общие для всех этнических общностей в государстве, неудовлетворительная политика которого может придать социальному протесту этническую окраску и даже провоцировать межэтнические противостояния [32. С. 327-338].
Вызывает возражение использование определения «массовый» применительно к коллаборационизму, в т.ч. на этнической почве, периода Великой Отечественной войны [32. С. 265]. Это вообще никоим образом нельзя отнести к казахам. Что касается других народов СССР, то и здесь надо опираться на строго выверенные и доказанные факты, поскольку в созданных фашистами национальных формированиях далеко не все были добровольцами и тем паче далеко не все из «сознательных предателей» руководствовались сугубо этническими мотивами. Чаще всего на первом месте были социальные (экспроприация частной собственности, лишение прав, судебные преследования за критику власти и т.п.).
Вряд ли можно расценивать включение Оренбургской губернии в состав РСФСР из состава КАССР как проявление имперской политики «разделяй и властвуй». Как же быть тогда с жесткой оппозицией казахской этнополитической элиты против ее включения в состав республики в 1920 г.? Это уже достаточно изучено и освещено в ряде публикаций. Остается без ответа вопрос о родстве или противоположной сущности советской государственности и прежней имперской. Советская федерация выступает как «тоталитарное целое» [32. С.97, 254], а сущность империи как сложно организованной исторически оправданной системы подменяется архетипами колониального сознания.
Если мы признаём общеизвестное положение о том, что без прошлого нет настоящего и будущего, то надо признать и истоки современного Казахстана в советской истории. Говоря о «колониальной политике советского имперского режима», историк в то же время пишет, что советская история стала «периодом окончательного формирования и роста многовекового национального самосознания», чему способствовали и национальное строительство, и создание «политической и территориальной идентичности» казахов, и политика коренизации, приведшая к складыванию интеллектуальной и политической элиты [32. С. 252-257].
Кыдыралина солидарна с известным казахским специалистом по истории движения Алаш М.Койгельдиевым, почти буквально повторяя за ним: «Казахский национализм был ответной реакцией на колониальную политику советского имперского режима. Он имел оборонительный, защитный характер» и имел «многогранные формы, контексты и смыслы: инстинктивный, духовный, естественный и т.д.» [48].
Дальнейшее исследование важной и многоплановой проблемы необходимо, очевидно, развивать на путях междисциплинарного и сравнительного анализа. В частности, был бы полезен анализ аналогичных исследований на примере других республик и общесоюзных событий, дабы выяснить, насколько этнополитика в Казахстане была сходной или оригинальной. К сожалению, за пределами внимания остается исключительно важная научная проблема - внутриэтнические процессы, связанные с трансформацией социальной структуры казахского общества. Как социальная и культурная модернизация повлияли на политико-правовую и этническую культуру, на динамику самосознания этноса? Насколько единым был народ или он «разрывался» советской внутренней политикой? [58].
Изменение проблематики исследований связано с популяризацией идей консолидации тюркского и мусульманского сообществ, усилением конфессионального фактора, изменением геополитических ориентиров молодых государств и выразилось в создании трудов по темам, ранее находившимся на периферии научных интересов. Интересные данные обобщаются и анализируются в трудах по истории конфессий и конфессиональной политики в Каз.ССР [51]. По мнению А.М. Нургалиевой, антирелигиозная политика в Казахстане 1920-1930-х гг. не отличалась своеобразием, укладываясь в рамки общегосударственной схемы, а репрессии не смогли подавить активизацию религиозных настроений среди мусульман, в т.ч. казахских [41. С. 187-188, 192].
Г.Д. Мухтарова также считает, что в советской истории имели место не только «смиренное присутствие казахов-мусульман, но и их деятельная религиозная жизнь, активные и пассивные формы сопротивления антирелигиозным акциям, индивидуальные и коллективные религиозные практики». Однако историк гораздо более категорична в оценках советской политики в отношении ислама в Казахстане: религиозные организации власть считала экономическим конкурентом; пренебрегала конфессиональной самобытностью мусульманских народов; ислам находился в неравном положении с православием, поскольку считался вредным пережитком, а православие - частью русской культуры. Репрессии против духовенства и верующих, закрытие храмов, сознательное манипулирование историческим сознанием мусульман, политическое недоверие и систематическое подавление национальных духовно-культурных свобод, политических притязаний и гражданских инициатив мусульман, упущенные возможности творческого восприятия и учета исламской реальности - таковы характерные черты политики советского государства. При этом во все периоды советской истории ислам у казахов оставался устойчивой данностью, обнаруживая в кризисных ситуациях высокую жизнеспособность. Более того, по мнению Мухтаровой, мощный процесс формирования советского атеистического общества закономерно привел к росту этнического самосознания мусульманских народов, что проявилось в 1980-е гг. Показывая и потери в религиозной культуре казахов за советский период (кризис нравственности, вера без должного знания), Мухтарова объясняет: государственно-религиозные отношения в СССР отражали цивилизационный конфликт. Казахский народ своим духовным опытом обеспечил «высокое совпадение результатов исторического развития с достижениями в мировом пространстве», а потому «роль ислама в советском казахском обществе была позитивной» [39. С. 6, 248, 253-255].
Меньшее место в современной казахстанской историографии занимают изучение истории Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. (здесь преобладает мемуарная и публицистическая литература) [40], эволюции советской системы в 1950-1991 гг. на примере отдельных областей - экономики, культуры, науки и т.д. [14]. Впрочем, принципиальная оценка советской системы распространяется и на этот период. Как считает С. Мажитов, тоталитарный режим послевоенного СССР отражал «имперский дух, идеология которого постаралась сделать все, чтобы потомки не могли узнать правду о своей национальной истории» [36]. Практически нет исследований по проблемам развития политической ситуации в эти годы в КазССР. Немного и крупных историографических исследований. Они, как правило, сводятся к тематическим обзорам в диссертационных и прочих работах. Более того, в подготовленной Институтом истории и этнологии им. Ч.С. Валиханова НАН РК структуре нового 10-томного издания истории Казахстана в 13 книге 7-го тома в разделе «Казахстан накануне и в период второй мировой войны (1939-1945)» появилось настораживающее «нововведение» - глава XVI озаглавлена: «Казахстан в советско-германской войне 1941-1945 гг.». Подобная трансформация представляется весьма недальновидной для преемственности поколений, формирования консолидированного исторического сознания и памяти общества, самой исторической правды и героических подвигов казахстанцев ради Отечества в тылу и на фронте [30].
Более всего не повезло «хрущевскому» и особенно «брежневскому» периодам, а также последнему 10-летию СССР. Общую оценку этого времени можно найти в 4 томе «Истории Казахстана», где обращается внимание на «проблемы экстенсивного развития экономики республики как сырьевого придатка общесоюзного военно-промышленного
комплекса, нанесшего непоправимый ущерб экологии окружающей среды» [28. С.9]. Богатое на факты и сведения содержание и стилистика разных глав этого тома, посвященного всей советской истории, ярко отражают разнохарактерные подходы и оценки по меньшей мере двух поколений историков РК, причем более молодые авторы не только суммировали фактологический каркас того или иного этапа, но и гораздо активнее приводят собственные умозаключения, сложившиеся под влиянием новой социально-исторической и историографической конъюнктуры.
Типичным примером служит одно из активно обсуждавшихся в 2004 г. в РК событий поздней советской истории - освоение целины. Посвященный ей раздел можно считать резюмирующей частью дискуссии. Он написан Ж.Б. Абылхожиным, который считает «целинный маневр» средством реанимирования «входившей в состояние комы Системы», отодвинувшей агонию на долгие годы. Он обращает внимание на трудовой подвиг советского народа и казахстанцев, на использование целины как символа восприятия образа Казахстана, сознательно создаваемого руководством страны и республики. Главное же - советская модель экономического развития была глубоко иррациональной, а потому освоение целины оказалось экологически нерациональным, экономически нецелесообразным («вряд ли кто знает, какова действительная цена экономических издержек легендарных казахстанских миллиардов пудов хлеба»; обострились региональные противоречия в развитии производительных сил республики) и социально неэффективным, несмотря на создание «обширной социальной и производственной инфраструктуры». Отмечен рост динамики интернационализации общественной жизни из-за сужения ареала функционирования казахского языка, объективной угрозы социокультурным и другим институтам системы жизнеобеспечения казахского этноса, что сказалось и на межнациональных отношениях. Раскрытие огромного потенциала целины автор связывает с реформаторскими устремлениями РК к рынку [28. С. 587-594].
Специфические повседневные практики и идентичности, которые сложились в советское время у населения независимо от религиозной и национальной принадлежности, сохраняют свою роль и по сей день [1. С. 193-210]. Меж тем основными символами, формирующими образ советского прошлого через умножающиеся разножанровые издания, фильмы, конференции, мемуары, книги и места памяти, школьные учебники и пр., становятся голод, террор и сталинская репрессивная диктатура, война, экологический ущерб вследствие освоения целины и испытаний ядерного оружия под Семипалатинском. Позитивные результаты и последствия советской реальности, как правило, вяло констатируются и преподносятся индифферентно, в отличие от перегруженных негативными оценками описаний жертв и утрат. При этом мифологизацию исторического сознания современного казахстанца М.Койгельдиев объясняет тем, что «советская идеологически мифологизированная историография … до такой степени развратила сознание советского обывателя, что он до сих пор пребывает в состоянии сильнейшего маргинального кризиса, демонстрируя болезненные комплексы неполноценности, помноженные на чувство неуверенности, самоустранение и агрессию». Ту же причину называет Ж.Абылхожин [42]. К сожалению, подобными комплексами охвачена и часть историков РК.
По мнению Ремнева, «казахстанские историки продолжают плутать в четырех соснах колониализма, русификации, советизации и модернизации. Их рассуждения позволяют допустить, что советизация вызывала у казахов большее неприятие, чем русификация, что оставляет возможность признания плодотворности влияния русской культуры. Остающийся популярным цивилизационный подход ориентирован, прежде всего, на декларирование нереализованной в прошлом возможности казахского социума проложить свой путь в современность, а культивирование кочевых традиций и стремление таким образом вернуться к прежней исторической идентичности остаются иллюзорными, несмотря на важность сохранения азиатского наследия. Таким образом, постколониальные устремления казахских интеллектуалов оказались в известной мере переключенными на осмысление того влияния, которое оказал “имперский и советский колониализм” на казахов, на поиск способа преодолеть “колониальное прошлое” изнутри, независимо от того, было оно реальным или воображенным» [43. С.184-185].
Характерные трудности связаны с избирательным цитированием документов, их неполнотой, отрывом изучаемой проблемы от общего исторического контекста, определявшегося глубокими и объективными взаимосвязями региональных и общероссийских событий и действующих лиц. Важной проблемой остается ознакомление казахстанских историков с современными наработками российских специалистов по истории данного региона. Впрочем, российские историки еще в меньшей степени имеют аналогичную возможность, если учесть традиционное знание русского языка в постсоветских республиках, которое крайне важно сохранить как актуальную ценность для молодых ученых, и столь же традиционное незнание языков народов России и бывшего СССР большинством российских исследователей.