Традиционным для историков Казахстана стало определение господствующей ранее методологии как «одномерной установки на толкование отечественного летописания сквозь призму истории доминирующей нации, «мессианской идеи доминирующего этноса». Вполне логичным в этом духе выглядит стремление современных казахстанских ученых обособиться от традиций советской исторической школы и стать независимыми участниками процесса исторических исследований. М. Татимов, ученый-демограф, член национального совета по государственной политике, в 1995 г. заявил: «Нашу историю может написать только наша интеллигенция. Я думаю, что мы в скором времени немножко оторвемся от российской зависимости» [31].
Показательно, что исторические труды в РК создаются почти исключительно этническими казахами. А.Ремнев считал: «…даже получив государственный суверенитет, казахи продолжают ощущать себя (и им об этом настойчиво напоминают школьные и вузовские учебники, музеи, СМИ) в неясной ситуации непреодоленного “внутреннего колониализма”, а интеллектуалы активно задействуют для его описания “дискурс угнетенного”» [43. С. 181].
В результате важной чертой новейшей историографии стала своеобразная географическая «приватизация», когда бывшие советские историки, разделенные новыми государственными барьерами, соответственно с ними ограничили и регион исследования. Одновременно произошло и заметное изменение источниковой базы исследований: выросли масштабы привлечения документов из местных архивов, региональных изданий и периодики, прежде всего, на национальных языках. С одной стороны, это существенно обогатило конкретно-историческую картину, воссоздаваемую историками революции. Такой подход позволил ввести в научный оборот ранее не принимавшиеся во внимание документы, «изнутри» представлявшие ход событий, локально-региональную специфику, настроения местных активистов общественно-политического процесса и масс. Кроме того,
становится более полифоничным, объемным, разноплановым восприятие уже известных фактов и явлений, они дополнялись новыми нюансами, менялись акценты интерпретации. В то же время богатейшие возможности российских архивов, где по известным обстоятельствам оказались сосредоточены часто наиболее ценные и важные источники, в силу финансовых, организационных и иных причин стали изучаться и использоваться казахстанскими учеными позже, и к тому же весьма избирательно и ограниченно, в т.ч. из-за дороговизны командировок в столицы бывшей империи, организационно-культурных и финансовых издержек работы в архивах и библиотеках РФ. Широкомасштабная публикация разнообразных исторических источников, призванная реализовать актуализировавшийся общественный запрос на историческое знание, далеко не всегда сопровождается должной историографической проработкой, провоцируя новые проявления дисгармонии общественного сознания, очередную мифологизацию истории вслед за меняющейся политической конъюнктурой и сменой акцентов.
Еще одна серьезная примета времени - мобилизованный лингвицизм (определение М.Н. Губогло), играющий неоднозначную роль не только в политике, но и в современной историографии и источниковедении[16]. Важной чертой казахстанской историографии является также регионализация исследований, вполне отчетливо совпадающая с традиционными границами расселения и реже - административно-территориального деления казахского населения [23]. Особенно это заметно на примере работ по социально-экономическим проблемам и истории городов [23]. Охватывая большие временные рамки, вплоть до начала 2000-х гг., авторы приводят много примеров и фактов убедительного индустриального и социально-культурного прогресса Казахстана под неусыпным контролем Москвы, приводившим к изменению этнического состава населения и русификации «интеллектуальной и технической жизни» [57. С.18].
Как считает А.К. Бисенбаев, «первые шестьдесят лет интенсивных изменений начала 20 века проистекали при активном приспособлении к ним практически двух поколений людей. Высокая адаптивная способность в немалой степени объясняется мобильностью сознания кочевника, способного активно приспосабливаться к изменяющейся среде обитания. В связи с этим сохранились традиции, обычаи и ценности казалось далеких эпох. Тем более что … буржуазное классовое сознание не проявилось в высокой степени и на ментальном уровне. Попытки коммунистической партии увидеть традиционные классы в кочевой среде привели к общенациональной трагедии. В Казахстане баи и султаны были носителями иных социальных функций, нежели кулаки и дворяне в России, не говоря уже о высших классах Западной Европы. Поэтому классовые отношения, даже социалистические, не смогли преодолеть связи первичного типа» [47. С.97].
Заметно стремление показать неоднозначность последствий социалистических преобразований экономики, социальной и культурной сферы. К примеру, Восточный Казахстан стал крупнейшим центром цветной металлургии и пищевой промышленности общесоюзного значения, но однобокая сырьевая ориентация и снижение доли казахов в социально-демографической структуре «крайне отрицательно сказались на уровне и качестве жизни населения». В годы Великой Отечественной войны 262243 чел. самоотверженно работали в местной Трудовой армии, но были забыты, а в послевоенный период промышленный комплекс края оказался «оторван» от других регионов Казахстана, причем представители «европейских национальностей» доминировали как в городах, так и на селе. Культура стала инструментом внедрения «господствовавших политических и партийно-государственных ценностей для духовного укрепления и упрочения общественно-политического строя», хотя до сих пор вытеснение советской культуры не обеспечило массовый характер национальной казахской при отсутствии общей культурной парадигмы и неукорененности западной постиндустриальной в массовом сознании казахстанцев [24. С. 11, 29, 31, 27, 12].
Пожалуй, самыми популярными темами исторической литературы стали репрессии и голод в Казахстане. Освещение репрессивной политики сталинского режима главным образом сводится к реконструкции биографий казахских политических деятелей, ученых, творческой интеллигенции. Современная казахстанская библиография изобилует примерами персонификации исторического пространства, прежде всего за счет представителей казахской интеллигенции начала прошлого века [39], наиболее зримо подкреплявших своими биографиями этнополитический романтизм и актуализированные признаки досоветской идентичности. Они активно используются для становления нового самосознания и патриотизма (номадизм, регионально-жузовая стратификация этноса, ислам).
Это и понятно - их биографии складывались в эпоху революционных потрясений и кардинальных перемен в жизни казахского общества и особенно зримо воплощают наиболее характерные черты того периода, который имеет слишком важные последствия и по сей день. Ну, а завершающие, как правило, трагические финалы выдающихся национальных деятелей оправдывают этнографический романтизм и идеализированные стереотипы самопрезентации современных интеллектуалов и общественных активистов, подкрепляют чувства исторической обиды, гордости и в то же время закономерности современной государственной самостоятельности Казахстана. Настроения казахской интеллигенции - конструктора общественных настроений - отражают слова из предисловия писателя О. Жанайдарова к одному из документальных изданий: «Каждая из этих страниц буквально вопиет о безвинных пострадавших, об исторической и социальной несправедливости, о жестокостях ушедшего в прошлое сталинского режима, о несправедливостях, геноциде, допущенных властями по отношению к коренной нации «казахам»…» [20. С. 6].
Действительно, скрупулезное восстановление фактографии казахской элиты, в состав которой в данном случае включается прежде всего интеллигенция, наиболее активно участвовавшая в общественно-политической жизни, крайне важно для исторического знания и для социального самочувствия. Многие из этих деятелей привлекают нас не просто своей подчас исключительной ролью в исторических событиях, но и особым магнетизмом личности - образованием и эрудицией, политическим и организаторским мастерством, ораторским и литературным даром, общественными и научными заслугами, стойкостью и гибкостью одновременно, последовательной приверженностью идеалам национального прогресса и народного блага. В условиях гласности и постсоветской демократизации это обеспечило быстрое возрождение национальной памяти общества и трепетное отношение к своим предшественникам современной казахской интеллигенции и студенчества. Особенно ценными являются документальные публикации [44]. Ежегодно 31 мая отмечается в Казахстане как день жертв политических репрессий.
В то же время нельзя не видеть, что заслуженные панегирики в их адрес уже не могут удовлетворить общественный и исследовательский интерес к проблеме, выходящей за рамки комплиментарных жизнеописаний и ставших общим местом терзаний и негодования по поводу ужасов сталинского репрессивного режима. Богатая фактология не поддержана обобщающими новациями, вскрывающими специфику тоталитарной политической практики в этнокультурном пространстве. В парадигме однозначного противостояния националов советской власти [55], где первые целеустремленно и до конца боролись за национальную независимость, а вторая столь же последовательно подавляла всякую самостоятельность и уничтожала возможности для этнокультурного процветания, нет места ответам на некоторые неизбежно возникающие вопросы.
Почему практически лишь М. Чокаев (Шокай, 1890-1941) занял позицию бескомпромиссной борьбы с советским государством, без устали разоблачая его национальную политику из эмиграции? Зачем «старые» националы - бывшие алашординцы пошли на сотрудничество с коммунистами и даже вступали в ряды правящей партии, если не принимали ее идеологию и практику? Были ли казахские руководители КАССР органичной частью партийно-советской номенклатуры или до поры, до времени вполне искусно мимикрировали в ней, пытаясь изнутри «подточить» новый строй и провести собственную линию вопреки установкам центра? Почему столь неприятно изощренной и ожесточенной была внутренняя борьба между казахскими деятелями, участвовавшими в управлении республикой на разных должностях и уровнях и оказавшимися совсем не сплоченными «в борьбе с режимом»? Была ли политика центра исключительно унитаристской и настолько оптимально выстроенной, что смогла не только уничтожить оппозиционные начала в среде национальной элиты, но и нанести непоправимый урон всей казахской культуре в широком смысле?
Публикация нелицеприятных фактов о поведении некоторых признанных в советское время национальных героев в группировочной борьбе и в условиях репрессий подчас приводила к тоже нелицеприятным дебатам между авторами и сторонниками «невинной чистоты» персонажа, а также его родственниками. Проблема внутриэлитных отношений остается весьма чувствительной, и отзвуки истории, пожалуй, слишком очевидно становятся злободневными, особенно если учесть, как внимательно казахское общество относится к родоплеменной идентификации социальных страт и их лидеров, сохраняя ее непубличный формат [45].
Пожалуй, лишь сын известного советского деятеля Ураза Джандосова решился на весьма интересный и серьезный анализ сложнейшей ситуации взаимодействия большевистской доктрины социализма с этнополитической культурой казахов. Он справедливо указывает на сомнительность доказательной базы материалов следствия по делам националов в качестве источников и неправомерность распространившегося в казахской историографии искусственного сближения идейных позиций деятелей движения Алаш и первой когорты казахов-большевиков, выступавших с критикой радикализма советских преобразований в республике (С. Ходжанов, С. Садвокасов, У. Джандосов). Следует отметить и важный вывод А.Джандосова: национальные компоненты политической позиции таких казахов-коммунистов, проявивших себя как социальные реформаторы, были увязаны с социалистической идеей, как привлекательной формулой мирового общественного прогресса.
Не менее ценны и его указания на такие слабости казахстанской историографии советской истории, как отрыв в освещении конкретно-исторических сюжетов от общесоветского контекста политической борьбы и эволюции властного режима, сводимого к злодеяниям единственного «посыльного» из злонамеренного Центра - Ф.И. Голощекина; признание национальной доминанты обязательной методологической нормой историописания при «аллергии» на классовые принципы большевизма; устойчивость традиционных социальных взаимосвязей и отношений, «перекочевавших» в советскую систему управления из дореволюционной (наиболее яркий пример - аткаминеры и лжебельсенды [11]); поверхностное и прямолинейное толкование термина «советизация» лишь в увязке его с известным голощекинским постулатом о казахском ауле; пренебрежение анализом роли и влияния социалистических идей в среде казахских национальных демократов. Джандосов считает, что уже в 1927 г. Сталин совершил поворот от ленинской национальной политики к русской национально-государственной традиции с коммунизированной великодержавностью. Автор прав, что соединение этнического и классового в социализме националов на примере Казахстана, выраженное в т.ч. в политической биографии У.Джандосова, остается малоизученной и весьма актуальной для историографии советского общества темой [21. С. 56-132]. Заметно вольное и невольное игнорирование сюжетов, идей и выводов, которые обнажают общность или сходство проблем советской модернизации и системы управления в республиках и регионах. Практически не признаются факты и возможности компромиссов и тем более конструктивных совместных действий и взаимодействия местных и центральных аппаратов и их представителей при решении близких по целям, характеру и методам или общих задач развития объективно единого социально-экономического и политического организма, сложившегося задолго до образования СССР.