Одной из самых активно живописуемых страниц советской истории является коллективизация и связанный с нею ужасный голод в Казахстане (Великий джут) [53]. Комиссия, созданная в 1992 г. при Президиуме Верховного Совета Республики Казахстан, провела большую работу исследованию обстоятельств и причин голода. Опубликованы многочисленные исследования на русском и казахском языках. В столице Казахстана Астане в июне 2012 г. открыт памятник жертвам массового голода в связи с 80-летием трагедии. Как указывают представители власти, вследствие голода, а также от различных заразных заболеваний в 1930-е гг. погибло 2580000 казахов, 800 тысяч эмигрировали в другие страны. Из проживавших в республике представителей других народов от голода умерли 11% украинцев, 6% русских, 8% узбеков, 13% уйгуров, 10% татар, 11% немцев [46].
Между тем, не менее трагичным был голод начала 1920-х гг., когда, по данным известного казахстанского демографа А.Н. Алексеенко, потери казахского населения составили 414 тыс. чел. (18,5% титульного этноса), а поголовья скота - на 46,5%. А.М. Мамырханова указывает, что всего в 1921-1922 гг. население республики сократилось на 876201 чел. Демограф М.Б. Татимов подсчитал, что со времени восстания 1916 г. вплоть до окончания массового голода в 1922 г. погибло 850 тыс. казахов и 200 тыс. бежало за пределы родины [6]. Основными причинами этого голода в 5 губерниях республики, охватившего более 2,3 млн. чел., называются экономические, природно-климатические и политические. В то же время показано, что при слабости и молодости органов советской власти, крайней неразвитости инфраструктуры и межрегиональных связей, обострения политической борьбы все же была создана достаточно эффективная организация борьбы с голодом и его последствиями, управляемая из Центра и обеспечившая большую помощь властей РСФСР [37].
Коллективизация же обернулась насилием власти над народами СССР: «страдали не только казахи. Но все же, надо согласиться, такой массовой гибели одного народа вследствие силовой политики государства, когда нация теряет почти половину, пока не знает человеческая история. Демографы констатируют тот факт, что если в те годы не было бы массового голода, в настоящее время численность нашего народа могла бы составить 45 - 50 миллионов человек», - заявил в запросе к премьер-министру РК К. Масимову сенатор М. Бактиярулы 5 апреля 2012 г. Он предложил установить памятники жертвам массового голода во всех областных центрах страны [59]. Общественная чувствительность к этой теме поддерживается подобными заявлениями и публикациями историков и журналистов, которые, в свою очередь, не могут оставаться в стороне от темы, ныне наиболее сильно эксплуатируемой, наряду с репрессиями, т.н. нацпатами (национал-патриотами). Так, в 2009 г. научно-практическую конференцию, посвященную голоду, провел Союз писателей Казахстана.
Как справедливо отмечает А.Н. Алексеенко, «события эти часто рассматриваются излишне эмоционально, иногда в угоду политической конъюнктуре, что вольно или невольно искажает истину». Констатируя разброс мнений казахстанских историков и демографов по поводу количества пострадавших от голода казахов, он отметил тенденцию к постоянному увеличению числа жертв и несуразности в подсчетах ряда авторов [7]. В частности, Т.Омарбеков, отрицая правомерность термина «геноцид», называл цифру: от 1700 тысяч до 2200 тысяч казахов. С ним согласен и директор Архива Президента РК В.Шепель. М. Татимов настаивает на признании геноцида и считает, что погибло 2300 тыс. казахов и 200 тыс. представителей других национальностей. Его поддерживает главный редактор журнала «Простор» В. Михайлов, несколько раз издавший книгу «Великий джут» [60].
Алексеенко на основе собственных достаточно убедительных исследований доказывает: с учетом всех возможных поправок потери казахского населения составили 1840 тыс. человек или 47,3% от численности этноса в 1930 г. И если голод являлся причиной резкого сокращения численности населения, то миграции компенсировали убыль и способствовали некоторому его увеличению [7]. Не поддаваться эмоциям и признать участие разных социальных и этнокультурных групп в политике репрессий предлагает и американский специалист по Казахстану М.Б. Олкотт, считающая, что голод унес от трети до половины казахов: «Бремя ответственности за реализацию политики коллективизации и последующий голод должно быть распределено среди многих из тех, кто служил партии, с самого высокого уровня до самого низкого. Все они в той или иной степени продолжали проводить политику, которая, как им было известно, приводила к значительным человеческим потерям от голода» [19].
На Международной научной конференции «Голод в Казахстане: трагедия народа и уроки истории», прошедшей в Астане 31 мая и 1 июня 2012 г., директор Института истории государства Комитета науки МОН РК Б. Аяган отметил, что численность казахов в республике в 1926 г. составляла 3 628 000 чел. Следующая перепись 1939 года показала, что народ потерял 1 300 000 чел., т.е. около 36% всей численности. По подсчетам ученых, с 1929 по 1931 гг. в Казахстане произошли 372 восстания, в которых участвовали более 80 тыс.чел. Голод продолжался примерно до 1938-1939 гг. - получения нового урожая и установления спокойствия в степи. Часть казахов, перекочевавших в Россию, тогда вернулись на родину. Аяган заявил: «Масштабы трагедии были столь чудовищны, что мы с полной моральной ответственностью можем обозначить ее как проявление политики геноцида. Такая констатация вытекает из строгих норм международного права, зафиксированных в Международной конвенции “О предупреждении преступления геноцида и наказаний за него”». В коллективной монографии «Правда о голоде 1932-1933 годов» подчеркивается, что «Великий голод 30-х гг. в Казахстане действительно предстает как величайшая народная трагедия и национальная катастрофа, невиданная прежде в истории казахского народа и других народов Казахстана», когда с 1926 по 1939 гг. численность казахов уменьшилась на 36% (1300 тыс. чел.), что явилось «результатом политики, привнесенной извне». В заключении отмечено также, что, как и голод на Украине, Великий Голод в Казахстана признан геноцидом многими странами официально, включая США, Канаду, Австралию, большинство стран Латинской Америки и Восточной Европы [17].
Издание трехтомника историков России, Казахстана и Белоруссии «Голод в СССР. 1929-1934 гг.» завершится в 2013 г., но аккумуляция материалов и данных по этой важной проблеме, безусловно, останется одним из важных направлений казахстанской историографии.
С голодом и социалистическими преобразованиями тесно связан вопрос о миграциях советского периода. Эта тематика стала отдельным направлением историографии РК [8]. Казахстанские историки изучают в т.ч. и историю концлагерей, разных групп оказавшихся по воле государства на территории республики [37]. При оценке миграционных процессов ученые обращают внимание на изменения в этническом составе населения Казахстана, региональный срез динамики миграций, решающую роль государства. Так, академик РК М.Х. Асылбеков считает: социально-политические кампании советской власти привели к тому, что казахи на своей исконной территории оказались в национальном меньшинстве. З.Ж. Марданова ссылку в Казахстан рассматривает в контексте «репрессивной и колонизационно-освоенческой политики советского государства, во многом наследованной от царской России». Как карательная мера по ходу реализации она планомерно приобретала новые качества спецколонизации, а территориальный потенциал Казахстана выдвинул его на ключевые позиции в репрессивно-освоенческой стратегии государства. Казахстан стал уникальной макрогеогрфической зоной, на территории которого пересекались и взаимодействовали все миграционные потоки. При этом с 1931 г. исходный административно-репрессивный фактор ссылки как составной части комплекса мероприятий по поддержанию тоталитарного режима по ходу ее реализации уступил экономическому приоритету, а сама ссылка приобретала качества спецколонизации. Средства, затраченные на принудительную миграцию, при ее иррациональном характере не оправдались [9].
Г.М. Мендикулова, Б.Ж. Атантаева и Б.О. Жангуттин приводят массу полезных и новых статистических данных и систематизированные материалы о динамике, направленности, социально-демографических последствиях миграционных процессов, в т.ч. в советское время. В зависимости от обстоятельств и причин, инициирующих миграции (в связи с голодом, неурожаем и джутом, коллективизацией, эмиграцией в Китай ссыльнопоселенцев в 1950-е гг., освоением целины, полиэтничной миграцией из Китая в начале 1960-х гг. и др.), - считает Атантаева, - Советское государство оказывало необходимую помощь в переезде и устройстве репатриантов на новом месте [10. С.35].
Жангуттин также усматривает преемственность колонизационной политики Российской империи и Советского государства, направленной на освоение ресурсов республики. Россия являлась центром, миграция из которого в значительной мере влияла на социально-экономическое и демографическое развитие Казахстана. Им впервые проведен детальный анализ миграционных потоков славянского населения в Казахстан в 1930-1950-е гг.; впервые в казахстанской историографии военный плен рассмотрен как форма миграций. Автор установил, к примеру, что в состав депортированных в 1940-е гг. входили и русские: немцев Поволжья - 4.739 человек, народов Северного Кавказа - 301, народов Крыма -182, калмыков-8 и т.д. На спецпоселении оставались поляки, в 1936 г. составлявшие 79,8% данного контингента. Значительной была численность «ОУНовцев» - 7 235человек (17,8%,), в т.ч. 1714 мужчин, 3 451 женщин, 2070 детей в возрасте до 16 лет. В 1954 г. 85% прибывших из Китая составили русские. Историк отмечает: славяне играли важную системообразующую, интегрирующую роль в обществе, в функционировании и развитии единого экономического комплекса, в образовании и т.д. К началу 1990-х гг. постепенно обозначились новые тенденции: изменялась численность населения, повышался удельный вес количества казахов, рос их общеобразовательный уровень, обострялась ситуация на рынке труда. Распад СССР привел к резким деформациям в статусе славянского населения, в его «самочувствии» появляются дискомфортные черты. «Многие представители славян не ощущали себя полноправными гражданами в новых независимых государствах, испытывали тревогу за свои социально-экономические, национально-культурные права и интересы. В этом плане наша республика не оказалась исключением».… наметилась тенденция роста отрицательного сальдо миграции [25. C. 20-35].
Весьма значительное внимание в казахстанской историографии занимают различные аспекты этнополитики, развития этнических групп, межэтнических коммуникаций, причем практически все этнические общности и группы, населяющие Казахстан даже с весьма далеких времен, определяются как диаспоры [18]. В интерпретации этнополитики по отношению к казахам неизменным при этом остается страдательный залог. Типичным образцом подобного рода работ являются труды Ж.У. Кыдыралиной, которые демонстрируют специфику современных этноидентификационных и социально-политических процессов в среде гуманитарной интеллигенции РК. Автор показала поэтапное развитие и эволюцию форм, событийную канву этнополитических и этнокультурных конфликтов с властью социально активной части казахского общества, показала специфическое преломление общегосударственной практики подавления инакомыслия и этнокультурной самобытности в Казахстане в советское время. Важным достоинством ее работ является внимание к проблемам этнических меньшинств, конфессионального развития разных групп казахстанского общества в советский период.
Кыдыралина старается проследить качественную эволюцию этнического самосознания, прежде всего на примере казахской интеллигенции начала прошлого века, в т.ч. в проявлениях идеологии тюркского единства в эмигрантской среде, приводит сведения о дискуссиях по поводу методов и содержания модернизации в рамках создания мобилизационной экономики, о деятельности легальных, полулегальных и подпольных «националистических» организаций и групп в советском Казахстане и др. При этом попытки «правоверных коммунистов» из националов добиться адекватного специфическим условиям Казахстана баланса прав и полномочий с центром преподносятся как борьба за независимость. Реконструируя конкретно-историческую картину трансформации повседневной праздничной культуры, коренизации кадров, письменности, просвещения в рамках идеологии советского интернационализма, историк базируется на источниках из ранее закрытого архива КГБ СССР. Столь тяжелые психологически документы подчас серьезно влияют на историческое сознание и выводы исследователя. Данные спецсообщений о враждебных проявлениях со стороны лиц, высланных из Чечено-Ингушской АССР; «о настроениях, негативных процессах и автономистских проявлениях» со стороны советских немцев, в среде русского казачества, крымских татар, турков-месхетинцев; творческой уйгурской интеллигенции, ранее проживавшей в Китае; о «проявлениях политической активности немцев» в Целиноградской и Кокчетавской областях, о «состоянии пропаганды и внедрении прогрессивных традиций и обычаев в быт трудящихся», о религиозной обстановке, о мусульманских обрядах и праздниках в республике и т.д. оказывают мощное давление на авторский текст.
Концептуальные проблемы изучения проблем этничности и этнополитики, характерные для историографии бывшего СССР, отразили неточности и противоречия в некоторых определениях и оценках Кыдыралиной. Так, термин «красный террор» использован применительно к 1937-38 гг., хотя в историографии он давно закрепился за периодом гражданской войны 1918-1920 гг. [32. С.252]. Этническое сознание не всегда сопровождается «сплочением этноса», как считает автор: оно может быть и дисперсным в организационном смысле; национальный вопрос не всегда проявляется именно в «открытой постановке», он может весьма долго существовать и в латентной форме, независимо от его осознания властью или национальными акторами. Особенно большие противоречия и попытки объединить противоположные взгляды связаны с определением нации и этноса, национального и этнического, в т.ч. сознания и идентичности: с одной стороны, Ж.У. Кыдыралина их разводит, с другой - трактует как синонимы [33].