Советское притяжение (советский век глазами историков Казахстана)
Аманжолова Дина Ахметжановна,
д.и.н., проф., зав.каф. общественных наук ИТиГ
(филиал) (г. Москва) ФГБОУ ВПО «РГУТИС»
Автор анализирует основные тенденции и особенности развития постсоветской казахстанской историографии, посвященной советской истории. Выделены приоритетные темы исследований казахстанских историков, показано, как преломление в толковании и «эксплуатации» событий и персонажей советского прошлого связано с социально-политическими, этнокультурными и гражданскими основами функционирования научного сообщества и реалий современного Казахстана.
Ключевые слова: Советская история, историография, Казахстан.
Soviet Attraction (The Soviet Age With The Eyes Of Kazakhstan Historians)
Amanjolova D. A.
The author analyses the main tendencies and peculiarities of the development of post - Soviet Kazakhstan historiography devoted to Soviet history. The issues of priority of Kazakhstan historian researches are given. The interpretation refraction and events and Soviet period personage “exploitation”
The interpretation refraction and the “exploitation” of the Soviet period events and personages are connected with social and political, ethno cultural and civil of scientific community principles functioning and the realities of modern Kazakhstan. казахстанская историография этнокультурный гражданский
Keywords: Soviet history, historiography, Kazakhstan.
Распад СССР привел к разрушению общего информационного и научного пространства, создал подчас трудно преодолимые барьеры для сотрудничества историков, ранее в едином государстве опиравшихся на общие методологические ориентиры и исследовательский инструментарий. Вместе с естественными потерями и миграцией научных кадров это привело к ощутимым трудностям в преодолении системного кризиса исторической науки на рубеже XX-XXI вв. Такие попытки вызвали к жизни несколько наиболее распространенных практик теоретико-методологического переосмысления прошлого.
Одни из них заключаются в стремлении максимально удревнить историю этнической государственности, актуализировать забытые или запрещенные и создать новые мифологические конструкции и символы и пр., другие - в попытках все проблемы прошлого и современности объяснить исключительностью региона в геополитическом, историческом, социальном, экономическом, культурном и политическом отношении. Если одни историки ограничивались добросовестным восстановлением хронологии событий и избегали каких-либо оценок, то другие легко сменили плюсы на минусы и наоборот, избирательно и конъюнктурно используя открывшийся доступ к новым архивным документам и другим источникам. К тому же последних зачастую провоцировала на подобные «изыскания» новая культура СМИ, заряженных на бесконечные скандалы и безосновательные сенсации, да и власть имущие в новорожденных государствах. Особенно это было характерно для первого десятилетия постсоветской истории.
Еще одна важная тенденция - быстрое расширение всевозможных форм и структур взаимодействия историков бывшего СССР с коллегами из «дальнего зарубежья», оперативно развернувшими сеть своих организаций, грантов, форумов, давая возможность дополнительного и вполне солидного в сравнении с бюджетным содержанием заработка и одновременно целенаправленно заполняя идейно-теоретические провалы и выбоины на захиревших дорогах постсоветской историографии. В Казахстане считается престижным приглашение докладчиков из-за рубежа на многочисленные конференции, получающие сразу статус международных. Россияне в таких случаях приезжают далеко не часто и главным образом из приграничных региональных вузов, академические ученые из Москвы и Санкт-Петербурга - весьма редкие гости, да и специалистов по Казахстану среди них очень немного. Между тем историки из США, Японии, Турции, Германии и т.д. проявляют постоянный интерес к стране с уникальными природными богатствами, создавая отделения своих фондов и институтов, приезжая с лекциями и мастер-классами, приглашая отдельных казахских ученых в свои университеты и т.п.
Революционная эпоха конца XX века дала массу примеров интеллектуального радикализма в истолковании старых и большого числа вновь открывшихся фактов, документов и свидетельств. На смену идеологической диктатуре КПСС пришел диктат «свободы» мысли и слова, извращенно понятой именно вследствие низкой теоретико-методологической культуры. Это обернулось некритическим восприятием и повальным увлечением изучающих историю этнополитического конструирования евразийского пространства, в т.ч. казахской государственности в XX веке, новомодными, тонко и умело навязываемыми западными объяснительными конструкциями. В итоге дело закономерно ограничивалось чаще всего набором новых стилистических оборотов, искусственно вводимых в научный аппарат и недостаточно или вообще не встроенных в смыслообразующую ткань изложения понятий и определений, хаотично подобранных ссылок и цитат.
Наиболее очевиден эффект бумеранга, когда взамен тотальному господству урезанного, догматизированного и плохо осмысленного марксизма восторжествовал узко ограниченный биполярным сознанием необольшевизм, встроенный в дискурс явно устаревшей и непродуктивной тоталитарной школы советологии. М. Левин справедливо подчеркивает, что основными тенденциозными представлениями при таком подходеявляются сужение исследовательского взгляда до фигур вождей и деятельности центральных властных учреждений как единственных реальных движущих сил Советского государства, априорный тезис о «недемократичности» политического строя СССР и отсутствие внимания к историческому контексту [35. С. 17].
В то же время неудержимая глобализация породила стремление воспользоваться реальным расширением возможностей для теоретического и методологического переоснащения историографического багажа, признать и объяснить дифференцированность деятельности обществ и культур. Это вызвало определенную фрагментацию знания, в т.ч. популярность биографического подхода к реконструкции фактов и событий - примеров в казахстанской историографии тому множество. Особенно мозаично и противоречиво (пример - соединение противоположных парадигм примордиализма и конструктивизма) выглядят интерпретация и применение в исторических работах понятий «нация» и «национализм», без которых невозможно всерьез исследовать этнополитические процессы.
Хорошо заметны поверхностные попытки использовать идеи и дискурс многочисленных публикаций западных авторов, отличающихся дисциплинированной «технологией» понятийного аппарата, органичным видением и владением различными концепциями, ими же в основном «изобретенными». Пережив потрясения конца XX столетия, историческая наука и историография сегодня отличается смешением, подчас эклектичным, разных подходов и понятий, симбиозом множества элементов, далеко не всегда обеспечивающих целостность и эффективность анализа как собственно исторических сюжетов и проблем, так и самого состояния исторической науки. Особенно распространенным стало увлечение цивилизационной теорией, историософией, геополитическими концепциями, постмодернистскими «изысками», когда исторические и историографические факты, строго научные методы работы с источниками игнорируются или используются непрофессионально.
Проблематика современной казахстанской историографии весьма разнообразна, при этом советский период занимает в ней существенное место, а его историописание особенно эмоционально. Хронологические рамки его исследований отличаются заметным перекосом в пользу первой половины прошлого века: от революции 1917 года и Гражданской войны до Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. Действительно, в это время произошли принципиальные изменения в судьбе казахов: впервые возникла современная государственность, территорию которой Казахстан унаследовал в 1991 г.; была создана невиданная дотоле индустриальная база, появились города и современная социально-культурная инфраструктура. Одновременно именно тогда казахи пережили ужас насильственного оседания и коллективизации; как и все народы СССР, в результате массовых репрессий потеряли лучшую часть национальной элиты.
Собственно советский период, да и современная государственность начались в 1920 г. с образованием Казахской АССР в составе РСФСР, когда были определены сохранившиеся по сей день границы республики. Но этот сюжет не привлекает ныне внимания казахских историков: безоговорочное предпочтение в развитии государственности отдано средневековью и короткой истории Республики Казахстан. В то же время конкретно-исторические сюжеты именно автономного этапа советского Казахстана и отдельных его регионов занимают самое большое место. Среди них - разные аспекты культурного [50] и социально-демографического [3] развития, вопросы административно-территориального устройства и формирования органов власти [12]. Разброс мнений и оценок достаточно большой. Умудренное жизненным опытом и научной практикой старшее поколение казахских историков, сформировавшееся в СССР, достаточно корректно высказывало критические оценки по поводу общества, в котором сложились их мировоззрение, карьера и судьба [2]. Среднее и молодое поколения меж тем довольно быстро стали осваивать прозападный новояз и моду на альтернативные советской парадигме «методологические» изыски. Постепенно стали появляться и весьма глубокие, хорошо фундированные труды.
Для подавляющего большинства работ характерны прямая привязка обоснования актуальности к непосредственным задачам современного Казахстана с обязательным цитированием главы государства Н.А. Назарбаева; ритуальное, с разной степенью остроты формулировок, обвинение идеологии и политики «административно-тоталитарного режима» в многочисленных проблемах казахского общества и почти в той же мере ставшие ритуальными пассажи по поводу борьбы за сохранение этнической самобытности всех без исключения процессов и событий [52]. Например, К.Т. Базаров утверждает, что определение административных границ севера автономии для Москвы было инструментом распространения большевизма, а для «вновь образованного национального государства» на 1-м месте стояло собирание рассредоточенных административно земель. Местные органы власти приграничных областей России испытывали при этом «имперские амбиции», хотя фактические примеры автора показывают, как полиэтничным руководством республики, а также представителями соседних регионов и центра выстраивался сложный баланс устойчивых хозяйственных связей, обеспечения пограничных зон единой транспортной инфраструктурой и сельхозпроизводством с политикой национального самоопределения [13. С. 3-4, 14-18, 23]. С.Н. Алибек исходит «из концептуального положения о том, что первое десятилетие большевистского режима власти является периодом создания основ структуры и рычагов перехода этой власти к тоталитарной системе» [4. С.12].
Ж.Б. Абылхожин - один из авторов учебного пособия «История Казахстана и Центральной Азии» - придерживается известной версии о городском характере революции в Казахстане. Русское крестьянство, считает он, революционизировалось под влиянием внешней силы - рабочих городов и солдат из крестьян во время гражданской войны и военного коммунизма, тогда как национальная деревня - в годы силовых реформ. По сути, здесь косвенно как бы признается правомерность тезиса Ф.И. Голощекина о «малом Октябре» и «советизации аула», озвученного в 1920-е гг. В оценке национально-государственного строительства у Абылхожина превалирует мысль о приверженности большевиков идее государственности, «а, следовательно,.. тоталитаризма». В создании советской империи в ходе национально-государственного размежевания он усматривает единство интересов местной советской маргинальной номенклатуры, как манипулятора национализма, с интересами Центра [29]. Казахские историки отвергают закономерность поражения национальной идеи и установления власти большевиков в Казахстане, т.к. «социалистические идеалы Октября не находили отклика» в казахских массах, заинтересованных «в то время лишь в восстановлении национальной государственности» [5. С.97]. Если довод по поводу отсутствия социалистических идеалов вполне правомерен, то этнополитическое развитие казахов в начале прошлого века скорее искусственно возвышается. Потенциал истории становится частью идеологической и политической поддержки новых государств, возникших в конце XX в. во многом без прямого участия их народов и элит, что стало одной из типичных черт историографии.
Вообще, тема предвзятости «Центра» по отношению к Казахстану и нежелания «Центра» предоставить политическую независимость республике стали весьма важными в изложении ряда авторов. Довольно явственно прослеживается стремление представить дело таким образом, что большевистский Центр, а значит, Россия и до 1917 г., и после заботились не о формировании в стране в целом единого социального организма, устроенного на новых основаниях, а только о том, как бы нанести возможно больший урон именно казахам [54. С. 15-16, 35, 34, 36,37]. В то же время отстаивается тезис о единстве и сплоченности, высоком социально-профессиональном уровне национальной элиты, якобы успешно противостоявшей «зловредному» центру с его унитаристской политикой. На деле узкий круг вовлеченных во власть во время революции националов был далеко не монолитным в силу разного образования, политического опыта, религиозности, зависимости от жузовых и родовых, персональных и иных ориентиров, а также личных амбиций.