Материал: sotsialnye_kommunikatsii_professionalnye_i_povsednevnye_prak-1

дения. Если человек чувствует возможность изменения своего мировоззрения, значит, он слаб и не решится на татуировку…»

Мы ставили перед информантами вопрос, меняется ли что-то в жизни человека с появлением татуировки. Мнения экспертов на этот счет оказались довольно противоречивыми. Так, один из информантов считает, что татуировка является лишь выражением ценностей человека, маркером его жизненного стиля: «Если человек «устаканившийся» и адекватный, он продумал свой Путь, и татуировка — лишь одна из естественных ступеней и в жизни ничего не меняет, но обязывает». С другой стороны, долговременность, практическая необратимость модификации тела посредством татуировки возлагает на

еевладельца определенную ответственность: «Например, форма военнослужащего или милиционера к чему-то его обязывает. Тем более татуировка —

еене снять. Поэтому есть некое укрепление внутреннего стержня». Профессиональные мастера-татуировщики сходятся во мнении, что тату-

ировка — это прерогатива личности. Если клиент приходит в салон с намерением набить что-то «модное», «как у рок-звезды», «как в кино», работники салона иногда переубеждают или отговаривают его. Здесь иногда «срабатывает» специфическая этика, связанная с созданием татуировок: у каждого салона или мастера существуют особые правила, каждый выбирает сам, в каком направлении работать и какие соблюдать требования. Мастера хорошо осознают, что татуировка непрерывно развивается и изменяется вместе с меняющимся миром, так что ассортимент выбираемых клиентами мотивов также постоянно трансформируется. Безусловно, татуировка испытывает постоянное влияние инокультурных стандартов, так что космополитизм в татуировке набирает обороты. С другой стороны, татуировка, по мнению некоторых экспертов, должна восприниматься как нечто этническое, родовое или племенное, она должна выражать связь владельца со своей культурой: «Никогда не понимал русского человека с иероглифом. Вот нет же китайца с татуировкой-цитатой из «Колобка»? Уже почти ни в одной студии делать иероглифы не хотят: надоело, да и клиентам надоело или прозрели».

Нужно отметить, что в реальности выбор эстетических форм и символического значения татуировки зависит, в первую очередь, от личности клиента и его конкретного стиля жизни: от индивидуальных ценностей, установок, жизненного опыта и пережитых ситуаций и ощущений: «Кто-то купил татуировку как бренд, лейбл и остался доволен, что угнался за «модой», или проникся, копнул поглубже, задумался и сделает то, что ему близко, памятно, дорого, невзирая на статьи журналистов о моде. Так что опять же зависит от уровня человека: стадный он, внушаемый, или личность». Таким образом, смыслы, вкладываемые в татуировку, мотивы, убеждения, сопровождающие ее создание, действительно индивидуальны и специфически интимны.

Нельзя также однозначно сказать, отличается ли чем-то человек, имеющий татуировку на теле, от человека, таковую не имеющего. Подобные различия трудно зафиксировать даже визуально, особенно если татуировки не видно под одеждой. «Кто-то ходит с задранным носом от нового галстука, а кто-то — потупив глаза и при этом с нереально крутой татуировкой!» — рассуждают опрошенные мастера-татуировщики.

С течением времени ригидные стереотипы, связанные с татуировками, ослабевают. Прекрасная иллюстрация изменчивости любого общественного феномена, в том числе и татуировки, была предложена одним из наших информантов: «Конечно, время-то идет, уже не ассоциируют татуировка-преступ- ник, как это делала моя бабушка: не такой как все, изгой, маргинал — такое еще бывает, но все реже. Поколения меняются... и скоро во двориках будут сидеть татуированные бабушки...»

Совершенствуется и качество наносимых изображений. Например, один из мастеров, принимавших участие в интервью, рассказал о своей клиентке: семидесятилетней даме, обладавшей тонким художественным вкусом. Она всю жизнь хотела сделать себе татуировку, но ее не устраивало качество услуг. Прошли годы, профессионализм мастеров значительно возрос, и клиентка наконец достигла своей цели.

Таким образом, в условиях полистилизма татуировка является не только распространенной социокультурной практикой, но и символическим маркером, характеризующим принадлежность человека к определенной социокультурной группе. Изучение татуировок, их носителей и творцов вносит существенный вклад в понимание ценностей и стилей жизни представителей различных групп современного российского общества.

Литература:

1.АнуфриеваР.А.Стильжизниличности:теоретическиеиметодологические проблемы. Киев, 1982.

2.Бодрийяр Ж. Система вещей. М., 1995.

3.Егоров Р. Татуировка и другие модификации тела. М.: Рипол классик,

2004.

4.Ибн-Фадлан А. «Записка» о путешествии на Волгу // http://www.hist.msu. ru/ER/Etext/fadlan.htm

5.Ильин В.И. Потребление как дискурс. СПб: Интерсоцис, 2008.

6.Ионин Л.Г. Социология культуры. М.: Логос, 2000.

7.Косулин В.Д. Искусство татуировки. СПб.: ООО «Золотой век»,

ООО«Диамант», 2001.

А.С. Дугушина

ПИСЬМЕННЫЕ ОБРАЩЕНИЯ ГРАЖДАН К ВЛАСТИ: ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ КОНЦЕПТЫ

В нашей стране традиция апеллирования к власти имеет вековую историю: от челобитных в средневековой Руси до современных закрепленных государственным правом обращений. Обращения граждан к носителям государственной власти — нетрадиционный, но богатый и интересный источник изучения языка, общественного сознания, картины повседневности, национальной идеологии и культуры.

Письменное общение государства и граждан (заявления, обращения, жалобы, доносы и т.д.) можно рассматривать как реализацию социального контракта, участники которого следуют негласным правилам поведения в рамках патерналистской модели взаимодействия. По этой причине между индивидом

игосударством сформировалась специфичная модель взаимодействия: слабого

ибесправного просителя и всемогущего патрона. Основанная на исторических традициях русского самовластия, это была, прежде всего, наиболее удобная форма государственного контроля и управления, своего рода «мониторинг общественных настроений» [3: 96]. С другой стороны, письменные обращения, особенно актуальные в истории тоталитарного режима, находились в интересах самой власти и вызывали ответную реакцию бюрократической машины, выступая как возможность транслировать в массы идеологию. Более того, стремление граждан овладеть этим языком идеологии подогревалось прагматическими установками. Для местных партийных лидеров это было и самообразованием, и продвижением идей Партии «в народ». Для беспартийных горожан «язык власти» стал возможностью «достучаться» до администраций разного уровня, озвучить свои претензии и проблемы [8: 139].

Исследовательских работ, посвященных идеологической составляющей дискурса тоталитарного периода, немало. Действительно, «идеология Партии» укрепилась в сознании людей как действующий механизм общения с властью. Многие историки придерживаются мнения, что в России до сих пор живы отголоски автократии и на уровне самочувствия каждой в отдельной личности,

ина уровне государственного управления: «Недаром в России формирующийся ныне капитализм называют бюрократическим или бюрократически-олигар- хическим» [4: 208].

Советский период характеризуется особым набором культурных концептов, которые в языке той эпохи имели четкую содержательно-оценочную на-

грузку. Например, категории «свое», «советское» и «чуждое», «чужое», «буржуазное» означали идейную борьбу двух идеологических систем: капиталистической и социалистической.

Другие авторы приходят к выводу, что «опыт существования в идеологическом обществе» для людей постсоветского пространства не может просто исчезнуть: он откладывается в языке и продолжает функционировать в новой исторической реальности [1: 13].

Совершенно очевидно, что в современных текстах обращений1 мы еще встретим маркеры тоталитарной культуры, поскольку для формирования и переосмысления новой системы ценностей прошло еще слишком мало времени. В роли таких маркеров могут функционировать практически дублетные формы советских идиологем в применении к сегодняшней российской реальности:

«Очень хочется надеяться и верить, что мы все-таки объединимся

иотвоюем свою границу и свою страну от засилия мерзавцев» (16.2).

Сдругой стороны, советские идеологические концепты трансформируются в новые на основе свежих идеологических оценок. Например, тоталитарное разделение на «свое» и «чужое» отразилось в рефлексии по поводу событий в России в 90-е годы ХХ века. «Перестройка» и постперестроечное время характеризуются не только сменой политического режима, но и сменой идеологии в обществе. Образовавшаяся прослойка состоятельных людей противопоставляется «классу» простых граждан, которые страдают из-за деятельности «богачей». В частности, в современных обращениях к представителям власти мы читаем о том, как последние занимаются подкупом представителей власти, отнимают у населения недвижимость или земельные участки, «запугивают и терроризируют». «Эти люди укрепляются в мысли о своей вседозволенности, что при этом должен делать законопослушный гражданин?» (15.3). Отражающееся в подобных высказываниях понятие социально-классового неравенства как мировоззренческий концепт, на наш взгляд, берет начало из сложившегося советского разделения на «своих»

и«чужих», которое было классовым, а не этническим.

Богачи, «захватчики», коррупционеры попадают в разряд врагов «простых» граждан. В современных текстах обращений мы обнаруживаем следующее: «И что теперь все бросить, и пусть очередной толстосум жарит шашлыки на моем участке?» (15.3).

Образ 1990-х гг. становится идеологическим символом в общественном сознании. За ним стоят страх, криминал и беззаконие. На основе новейших жизненных реалий рождаются новые идеологемы: «крутые 90-е», «не наиграться в 90-е». Использование этого символа в тексте письма не требует от жалобщиков обоснования: он говорит как бы сам за себя, хотя, заметим, кон-

1 В статье приведены цитаты из письменных обращений петербуржцев депутату ЗАКСа за 2008-2009 гг., собранные автором. Нумерация авторская.

текст не всегда подсказывает четкую интерпретацию такого нарратива. Ситуация 90-х, повлиявшая каким-либо образом на жизнь авторов обращений, становится аргументом в стремлении добиться от власти желаемых благ:

«Все это время мы проживали в доме, пользовались, а с середины 90-х были выброшены из дома» (1А.1).

Очевидно, что, о каком бы историческом времени речь ни шла, в диалоге

свластью пишущие могут манипулировать существующими в обществе концептами, использовать идеологический пласт, наиболее совпадающий с позицией власти. Несмотря на то, что российское общество под руководством новых политических сил не выработало «общую идеологию национальных интересов» [7: 21], народ чувствует перемены и интуитивно опирается на новые идеологические «подпорки», которыми манипулирует через стереотипы в обращениях к власти.

Примером здесь могут послужить письменные обращения граждан, датированные 2008 г., в которых авторы часто апеллируют к своим семьям. Использование жалобщиками понятия семьи вполне целенаправленно и прагматично: 2008 год был объявлен российским правительством Годом Семьи. Семья как инструмент воздействия на адресата — довольно выгодный риторический ход. Семья в русской культуре символизирует здоровую духовно-нравственную жизнь. Например, в статье, посвященной итогам Года Семьи в России, говорится о том, что «для большинства россиян смысл жизни, ее полнота и человеческое счастье остаются напрямую связанными с «классической» семьей, ее благополучием, успешностью, надежностью. Семья в ее традиционном восприятии — это наша ментальность, наши базовые ценности, наш социокультурный символ и резерв» [5: 80]. Инструментально используя понятие семьи, жалобщик получает возможность продемонстрировать свои базовые жизненные ценности, легитимные для доминантного дискурса.

Для жалобщика, таким образом, появляется возможность официально соотнести свои индивидуальные потребности с политикой государства, выразить уважение (трудно решить, льстивое оно или нет) к текущему политическому курсу и готовность воспользоваться новыми, предложенными государством, возможностями. Между тем, стратегия пишущих связывать свои потребности

сполитической жизнью страны имеет глубокие исторические корни. В советский период, например, государственные праздники, «красные дни календаря», съезды партии, выборы использовались людьми «как важное средство осмысления событий» [6: 288].

Втакой ситуации человек получает «возможность обратить внимание власти на контраст между официальной риторикой и реальностью <…> и почувствовать иллюзию силы и соблазн шантажировать власть, не выполняющую обещаний» [6: 288-290]:

«Надеюсь, что в Год Семьи получение квартир станет реальным» (11.3).