Еще один аспект формальной определенности правовых норм обусловлен системным характером правовых предписаний, поскольку право представляет собой не просто совокупность норм, а системное явление, которое характеризуется прежде всего наличием разнообразных связей между элементами этой системы. Это еще один, но более сложный параметр непротиворечивости правовых норм -- системная согласованность правовых предписаний.
Стандарт формальной определенности нормы права, безусловно, предполагает определенные «допуски» в виде «необходимой неопределенности, которая обусловлена абстрактным характером правовых норм. Проиллюстрируем это примерами: ст. 3 Краткой Русской Правды, которая предусматривала: «Если же кто кого ударит батогом, жердью, пястью, чашей, рогом или мечом плашмя, то (платить) 12 гривен. «Если (кто-либо) ударит мечом, не вынув его (из ножен), или рукоятью, то (платить) 12 гривен вознаграждения потерпевшему (ст. 4)». Отдельно предусматривалось наказание за вырывание усов, бороды и т.д. [10, с. 81]. Как отмечают исследователи этого древнейшего памятника права, наказания за незначительные телесные повреждения было достаточно суровым даже по сравнению с более тяжкими увечьями [11, с. 12--15]. Объясняется это тем, что данные деяния образуют состав оскорбления. Перечень предметов указывает, что для закона не имеет значения степень опасности для здоровья потерпевшего орудия, которым наносятся побои. Важен не столько сам удар, сколько обида, им нанесенная [12, с. 52].
Данные нормы отличаются предельной формальной определенностью, однако именно это влечет их нежизнеспособность. Реальная действительность в силу богатства ее проявлений требует более гибкого правового регулирования, способного охватывать широкий круг общественных отношений. Если же норма сформулирована по принципу ad hoc (под конкретную ситуацию, для конкретного случая), то неизбежно будут возникать общественные отношения, не урегулированные правом и, как следствие, неопределенность правового регулирования.
Именно поэтому появляется абстрактное понятие оскорбления, при этом возникает другая правовая неопределенность, например, необходимость разграничивать оскорбление и оценочное высказывание. Это носит характер «необходимой неопределенности», которая обусловлена необходимостью соотнесения абстрактной правовой нормы с многообразными конкретными жизненными ситуациями.
В этом смысле интересна правовая позиция Конституционного Суда РФ, сформулированная в отношении допустимости использования в конструкции правовой нормы, так называемых «оценочных понятий». В частности, Суд неоднократно указывал, что использование в норме оценочных понятий не свидетельствует о неопределенности ее содержания, поскольку разнообразие фактических обстоятельств делает невозможным установление их исчерпывающего перечня в законе, а использование законодателем оценочной характеристики преследует цель эффективного применения нормы к неограниченному числу конкретных правовых ситуаций [13; 14].
Безусловно, следует согласиться с авторами, которые отмечают, что оценочные понятия в большинстве случаев не столько создают неопределенность, сколько служат ее преодолению [15]. Приведенный пример, как представляется, может служить подтверждением позиции, высказанной Н.А. Власенко:
он предложил рассматривать понятия «определенность» и «неопределенность» в праве как парные категории, органически дополняющие друг друга. Ученый рассматривает правовую неопределенность не в качестве «девиантного» явления, а как естественный результат правового регулирования особого рода, «как позитивное свойство права». При этом под неопределенностью в качестве «позитивного свойства» он исследует, например, «вкрапления» диспозитивности и свободы усмотрения для правоприменителя», принципы права, оценочные понятия и термины и другое [16].
Нельзя не заметить, что в такой интерпретации требования «точности» и «недвусмысленности» правовой нормы в значительной степени утрачивают значение только «технико-юридической» характеристики закона, а проблема правовой определенности переносится из формально-юридической плоскости в содержательную. Исследуя формально-юридическую характеристику правовой определенности, авторы рассматривают параметры, которые выражают «уровень законодательной техники, а не сущностную природу нормативно-правового предписания» [17]. Однако использование обобщенных понятий, оценочных характеристик, предполагающих интерпретативную деятельность правоприменителя, заставляет ставить вопрос о содержательных характеристиках определенности правового предписания.
Например, ставшая «притчей во языцех» ст. 280 Уголовного кодекса РФ («Публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности») сама по себе не содержит никакой неопределенности в смысле формально-юридической неясности или противоречивости, но ее практическое применение обнаружило серьезные проблемы, связанные, в конечном итоге, с возможностью распространения данной нормы на большое количество конкретных деяний, значительно отличающихся по своему характеру и степени общественной опасности. А.Р. Султанов в своей работе «Правовая определенность -- часть должной правовой процедуры или как в закон об экстремизме правовую определенность вводили» убедительно демонстрирует абсурдность ситуации, когда правовая оценка деяния в качестве преступления, за которое предусматривается уголовная ответственность, может быть дана только на основе выводов экспертов-лингвистов [18].
Иными словами, эта норма по своему характеру, безусловно, является неопределенной, однако неопределенность связана не с формально-юридическими качествами содержащегося в ней предписания, а со смысловым содержанием. Смысл же правового предписания не выводится из содержания правовой нормы, а конституируется целью осуществляемого правового регулирования, своего рода «внешним» (по отношению к праву) социальным запросом. Следовательно, и качество правовой определенности проявляется и оценивается в «зазоре» между собственно правовой нормой и практической ситуацией ее применения.
Очевидно, что «качество закона» не может исчерпываться его формальными технико-юридическими характеристиками, а должно отвечать еще и определенным требованиям к содержанию правовых предписаний, смыслу закона. Принцип правовой определенности в этом значении выступает в качестве определенного императива, обращенного к законодателю, в соответствии с которым он должен при осуществлении правового регулирования избегать произвольного вмешательства в содержание прав и свобод, гарантированных личности.
Когда говорится о верховенстве права или о правовом государстве (по нашему мнению, принципиальной разницы между смысловым содержанием английского и немецкого вариантов данного концепта нет), то имеется в виду нечто отличное от принципа законности в значении «правовой дисциплины», а именно подчинение власти праву (не закону) -- определенной совокупности основополагающих принципов и норм, которые выполняют учредительную функцию по отношению к системе права. К ним, безусловно, относятся основные права и свободы человека и гражданина, закрепленные в общепризнанных принципах и нормах на международном уровне и в национальных конституциях -- на внутригосударственном.
Профессор права Бостонского университета Рэнди И. Барнетт (Randy E. Barnett), отстаивая достаточно спорную идею «легитимности конституции без всеобщего согласия», тем не менее, справедливо отмечает, что фокус конституционного (в широком смысле то, что в российской конституционно-правовой доктрине обозначают термином «конституционализм») регулирования общественных отношений выражается в принципе -- «сначала права, а затем закон» или «сначала даются права, а затем устанавливается правление»: «Исторически права, которые существуют у человека вне зависимости от правительства, называются неотъемлемыми или естественными правами. Сегодня их часто называют правами человека » [19].
Конституция закрепляет основные права и свободы в самом общем виде, нередко ограничиваясь даже не их содержанием, а кратким наименованием. Например, согласно ст. 32 (часть 2) Конституции РФ граждане имеют право избирать и быть избранными в органы государственной власти и органы местного самоуправления, а также участвовать в референдуме. Действительное содержание данных прав, очевидно, находится «за пределами» приведенной конституционной нормы и во многом связано с законодательными установлениями: кто, при соблюдении каких условий и в каком порядке может быть избранным, например, в органы государственной власти и органы местного самоуправления.
В этом таится большая опасность, связанная с возможностью подконституционного «свертывания» конституционных прав и свобод посредством их чрезмерно ограничительного регулирования. Собственно, этот процесс является весьма характерным для современной России. Например, ограничение круга вопросов, выносимых на референдум, а также усложнение процедуры его проведения привело к тому, что первый и единственный всероссийский референдум состоялся только в связи с принятием Конституции в 1993 г., а все дальнейшие попытки его проведения оказались безуспешны [20].
В связи с этим Конституция РФ закрепляет положение, согласно которому в Российской Федерации не должны издаваться законы, отменяющие или умаляющие права и свободы человека и гражданина (ч. 2 ст. 55). Данное правовое предписание может рассматриваться как нормативное выражение принципа правовой определенности в его «содержательном смысле». Вместе с тем оценочная характеристика закона как «умаляющего» основные права и свободы невозможна средствами ординарного судебного контроля (по крайней мере, в современной России), поскольку суды в своей деятельности должны подчиняться закону, а данное положение Конституции РФ представляет собой именно гарантию защиты от «неправового закона». Именно поэтому согласно действующему законодательству в случае возникновения неопределенности в вопросе соответствует ли подлежащий применению закон положениям Конституции, суд должен воздержаться от разрешения дела и обратиться с запросом в Конституционный Суд РФ.
Весьма характерно, что прямое противоречие нормы закона положениям Конституции РФ -- ситуация весьма редкая (явно неконституционные законы «отсеиваются» на этапе их рассмотрения в Государственной Думе РФ), поэтому чаще всего Конституционным Судом РФ разрешается вопрос о соответствии или не соответствии закона именно смыслу конституционно-правовых норм. Нередки также ситуации, когда Суд в отношении одной и той же нормы закона выносит решение о том, что она не противоречит Конституции РФ в рамках определенного правоприменения и не соответствует Основному Закону в контексте другой правоприменительной практики. Иными словами, Суд оценивает смысловое содержание той или иной нормы закона в ситуации конкретной практики ее применения.
Еще один вектор действия принципа правовой определенности, также связанный с содержательными характеристиками закона, обусловлен неизбежной динамикой изменения текущего законодательства. Известна устойчивая правовая позиция Конституционного Суда РФ, согласно которой законодатель, осуществляя правовое регулирование, связан требованиями разумной стабильности, недопустимости внесения произвольных изменений в действующую систему норм с тем, чтобы субъекты права могли быть уверены в стабильности своего правового статуса и предвидеть юридические последствия своих действий. Эту составляющую принципа правовой определенности в доктрине принято также называть «принципом поддержания доверия к закону» [21].
Нормативно этот принцип также вытекает из общего положения Конституции РФ о недопустимости принятия законов, отменяющих или умаляющих права и свободы человека и гражданина. Однако здесь можно назвать и более «строгие» императивы, связанные с реализацией данного принципа. Например, согласно ст. 54 Конституции РФ закон, устанавливающий или отягчающий ответственность, обратной силы не имеет, и, напротив, придается обратная сила закону, устраняющему или смягчающему ответственность. Данные правила выражают «формальный» аспект динамической характеристики принципа правовой определенности.
Судья Конституционного Суда РФ Г.А. Гаджиев называет подобного рода императивы принципом юридической безопасности и видит основное его содержание в требованиях отсутствия обратной силы новопринятого закона, а также неизменности приобретенных прав и законных ожиданий [22, с. 82].
Проблема в данном случае связана с тем, что действительное содержание того или иного основного права (включая его объем, условия правопользования, возможные ограничения) конституируется определенной отраслевой моделью его реализации, то есть напрямую зависит от текущего законодательства. Между тем законодательство не может оставаться статичным: указанные отраслевые модели реализации конституционных прав трансформируются, а иногда и полностью сменяются новыми механизмами нормативного опосредования.
В подобных ситуациях особое значение приобретает являющееся результатом принципа правовой определенности требование неизменности уже приобретенных прав. Например, в 2018 г. законодатель увеличил требования к возрасту как условия приобретения права на пенсию по старости, однако это изменение, безусловно, не коснулось тех лиц, которые уже приобрели данное право и являются получателями данной пенсии.