Евразийство, имперская политология и геополитика
От идеологического и ценностного неприятия евразийства заметно отличаются те политологический и геополитический подходы к проблемам организации пространства северной части Азиатского континента и российской части Европы, в которых, независимо от оценки ситуации и будущего России, не учитываются собственно цивилизационные параметры истории, состояние и перспективы России и сопредельных стран Востока и Юга.
В рамках «откатной» волны в некоторой части российской политологии возникла заметная тенденция резко отрицательно рассматривать всякое крупное государственное образование, которое неизбежно предстает как империя. Это сопровождается игнорированием принципов цивилизационного устроения общества, что приводит к особенно пагубным последствиям при рассмотрении истории России. Предполагается, что цель имперского распространения, осуществляемого большей частью через военное покорение, - использование ресурсов захваченных территорий, их эксплуатация через неэквивалентный обмен. При этом всеми выгодами пользуется народ, создавший империю, за счет покоренных народов, которые платят за империю тяжелую и кровавую цену (Зубов 1991)[1]. Такого рода «ленинское» представление об империи как воплощении «империализма» дополняется, однако, обличением ее «религиозной надстройки», превращающейся в замену ее сущности. Под империей тогда подразумевается образование, не только имеющее политическое и территориальное измерения, но и претендующее на универсальность и принимающее признаки сакрального Абсолюта. В принципах религиозного универсализма, присущего мировым религиям, усматривается прямое продолжение представлений о вселенской миссии империи, существовавших в «доосевую эпоху». Религиозный универсализм должен отрицать саму возможность пространственной локализации сферы власти и влияния сакрального центра, его существенная функция - обслуживать империю, давать оправдание и обоснование захватов. Даже если военная экспансия не осуществляется, религия и «гипнотическое воздействие имперского мифа» могут стать «компенсаторным механизмом военной экспансии... ее субститутом, обеспечивающим продолжительное существование имперской системы даже при видимом отсутствии у нее всяких положительных оснований для претензий на вселенскую миссию» (Зубов 1991: 38, 42).
Полностью отождествляет империю с культурно-религиозным комплексом и И. Г. Яковенко, полагающий, что конфессиональная самоидентификация и является основой имперского сознания. Однако «конечные цели религиозной империи химеричны и принципиально невыполнимы», что приводит ее к угасанию и краху, а соответственно, также к окончанию «осевого времени» и всего, связанного с религией. «Химеричность империи» должна быть вытеснена принципиальной рациональностью нации с ее интересами и целями, которые рождаются после «расколдования» мира и предполагают достижимость и реальность (Яковенко 1996).
Распад СССР при таком подходе выглядит как неизбежное «крушение последней империи», как «геополитический катаклизм», последствия которого следует улаживать также геополитическими средствами. В таком «реальном» раскладе зачастую фигурирует лишь Россия как предельное государственное образование, хотя и находящееся под угрозой дальнейшего распада. В лексиконе как хулителей, так и защитников России «империя» или «державность» нередко покрывают всю совокупность геополитических, геоэкономических, геокультурных и конфессиональных (православных) характеристик российской истории. Ее цивилизационные характеристики при этом сводятся к «культурной империи», «определенному типу огосударствленной социальности», «сакральной вертикали», обеспечивающей этот тип и его геополитическую «твердыню» как ареал самодостаточного существования. Нередки призывы преодолеть ориентацию на духовную интеграцию народов этого региона, снять «искусственное насаждение» общей идеологии и обратиться к «реалистичной прагматике» через решение сугубо экономических или военных задач. Впрочем, нередко не только цивилизационные измерения, но и сам термин исчезает в разросшихся и перегруженных понятиях «государство», «империя», «деспотизм» или «авторитаризм» (Ерасов 2000), а в сокрушении сильных этатистских режимов видится открытие горизонтов глобализации для этого региона и его «допущение в мировую цивилизацию».
Невосприимчивость к цивилизационным измерениям общественного бытия приводит к тому, что возникшие при этом процессы в образе жизни и сознании людей списываются на «мифы и фантомы», на психологические переживания населения, не соответствующие «реальным» обстоятельствам. Этот катаклизм в сердцах части политической элиты «отозвался неподдельной горечью и торжеством эмоционального начала над рациональным, а другим открыл широкие возможности для спекулятивного популизма и политиканства» (Игрицкий 2000: 16). В качестве компенсации обыденной психологии россиян, в которой преобладают «массовые чувства национального унижения», вновь идет «декларирование великодержавных претензий». Умонастроения как «бездумных» политиков, так и «электората» детерминируются геополитическим катаклизмом и «имперскими амбициями», что чревато для России самыми тягостными последствиями. Такого рода поношения и предостережения против «возрождения России» и поисков «национальной», а по сути цивилизационной, идеи возникают вновь и вновь[2]. В распространенности высокомерной и пренебрежительной критики россиян прозападными исследователями, в постоянстве поношения российской культуры и истории проявляются не только постоянно воспроизводимая «неукорененность» части интеллигенции в российской цивилизации, но и недостаточная разработанность адекватного анализа российской действительности в ее цивилизационных измерениях.
Может быть, наиболее последовательное воплощение геополитического и «антиимперского» подхода, противопоставленного цивилизованным соображениям, следует видеть в получившей широкую известность книге З. Бжезинского «Великая шахматная доска», в которой, по существу, присутствует только одна держава, имеющая сверхцивилизационное значение, - США, а остальные государства, как большие, так и малые, представляют собой лишь врйменные государственно-территориальные образования, обладающие теми или иными ресурсами. Концепция исходит из представления об усиливающемся геополитическом плюрализме на территории бывшего СССР и смежных стран. Регион Центральной Евразии, охватывающий часть России, Казахстан и Ближний Восток, «раздираемый ненавистью, которую легко разжечь», является огромным полем битвы между национальными государствами и зоной, где «царит затянувшееся этническое и религиозное насилие». Но задача Америки, хотя пока в краткосрочной перспективе, - «укрепить и сохранить существующий геополитический плюрализм на карте Евразии», а в долгосрочном плане - «под руководством Америки <...> создать трансъевразийскую систему безопасности и привести к созданию мирового центра» (Бжезинский 1999: 69, 235). Как для Евразии, так и для всех других регионов мира культурно-исторические факторы не несут, по представлениям этого польско-американского мыслителя, какой-либо серьезной нагрузки. Политический гегемонизм и силовое давление должны способствовать формированию глобальной системы господства во главе с США.
В рамках геополитической парадигмы и некоторые российские политологи «фиксируют» распад СССР как империи и рассуждают о последующем конфедерировании России, о принципах нового федерализма или же о прагматических основаниях ее ориентации на различные центры силы и влияния, в том числе в СНГ и смежных странах[3]. В логике этой прагматики неизбежно признание суверенных границ между частями распавшегося Союза, а соответственно, и права этнократий устанавливать своей политикой принципы культурного устроения в пользу «коренного» этноса и к ущербу различных «диаспор». Десятки миллионов русского и русскоязычного населения «списываются со счетов» в геополитической диспозиции, равно как и остальные этнические «меньшинства», заброшенные в поликультурное пространство Евразии.
Наряду с мнениями тех специалистов, которые полагают возможным воспользоваться геополитическими ресурсами России для сохранения некоторого влияния в «остальном мире», формулируются выводы о желательности радикального пересмотра государственных границ, отказа от «колонизации Севера и Востока», сдаче этих территорий в аренду или их продаже претендентам. Если и появляется рефлексия о цивилизационной составляющей этого фрагментируемого пространства, то в ней фигурируют лишь такие сложившиеся цивилизационные центры, как Европа, Ближний Восток, Китай, по отношению к которым Россия представляет собой «скопище феноменов».
Несомненно, что геополитика - важное измерение цивилизационного устроения, хотя и не безусловное. Всякая цивилизация имеет свое территориальное ядро, где она находится «у себя» и где вызревают ее наиболее значимые святыни, где сосредоточена наиболее устойчивая масса носителей данной культуры. Поэтому корректный геополитический анализ не может абстрагироваться от собственно цивилизационных измерений (Максименко 2000). Более того, именно в цивилизационных принципах геополитика находит свое долгосрочное решение. Успех или же крушение геополитических действий в конечном счете определяются их совместимостью или же несовместимостью с цивилизационными принципами (Цымбурский 1997; ср.: Он же 1999: 144).
Однако в каждой из исторических макрообщностей утверждается то или иное разделение собственно «сакральных» измерений социокультурного бытия, смыкающихся с духовным пространством «великой культуры» в ее ценностных, символических и познавательных компонентах, а также и политической сферы. В духовной структуре это разделение может доходить до крайностей тотального отрицания этатистских механизмов, утверждения автономности институтов, опирающихся на религию или культуру, в отделенности от государства. Это сквозная линия, проходящая через всю историю Запада и Востока. Нередко цивилизация, «представленная» мировой религией и представшая перед невозможностью отстаивания «своей» власти, «сдавала» свое государство иноконфессиональной династии и «терпела» ее до поры до времени на условии сохранения духовной идентичности. Примером может служить и Россия под игом кочевой империи или польско-литовских претендентов, и Китай под властью маньчжуров, и Индия под властью Британии, и остальные колонизованные народы под властью европейцев.
Чем выше духовный уровень цивилизации, тем в большей степени она способна к «эманации» и миграции в другие географические регионы, как это сделал буддизм, а во многом ислам и христианство. Духовная диффузия мировых религий не исключала постоянной ностальгии по своим древним святыням (Иерусалим, Мекка, Константинополь). Это относится даже к индийской цивилизации, в которой в принципе можно только родиться, но которая рассылает своих миссионеров-гуру по всему свету и находит многочисленных приверженцев. По всему свету рассеяны «осколки» тех катаклизмов и пертурбаций, через которые проходила российская культура, - как бы ни относились эти «осколки» к своей духовной прародине. И одним из продуктов таких «осколков» стала евразийская идея, превратившаяся во влиятельное течение и движение в постсоветском пространстве.
Характерны проявления парадигмального неприятия цивилизационных факторов в российской политологии и политической практике (не только в российской, но особенно в ней, в американской, помимо явных «атлантистов», существует еще и «феномен Хантингтона», выдвинувшего насыщенную картину «столкновения цивилизаций» как сущностных субъектов мировой политики). В весьма серьезных и основательных политологических работах большей частью отсутствует всякая рефлексия по поводу цивилизационных факторов истории или современного устроения общества - любого общества. Процветающая политология, претендующая на общее осмысление исторических или современных факторов, нередко выносит категорические суждения о соотношении власти и общества, тотально элиминируя собственно цивилизационные аспекты или же редуцируя их к чисто политическим аспектам (империя, революция, власть, гражданское общество и т. д.).
Следует обратить внимание на то, что судьба политиков, оперирующих чисто властными моделями и полномочиями, а в ри-торическом плане часто использующих слово «цивилизации» в единственном числе и отождествляющих его с современным Западом, оказалась менее удачной по сравнению с процветающими «чистыми политологами». Хорошо известные имена, отметившие себя такой риторикой, - это М. С. Горбачев, Г. Э. Бурбулис, А. В. Козырев, В. С. Черномырдин, Б. А. Березовский. Большинство из них быстро сходили с политической арены. Сопоставление поведения и дискурса российских политиков с политической элитой Китая, Индии, исламских стран дало бы весьма поучительные результаты. Для той элиты и соответствующих школ геополитики цивилизационные факторы становятся важным измерением общего расклада сил, влияния и возможностей. Поведение деловой элиты тоже определяется в существенных отношениях цивилизационными факторами. Китайцы в США или странах Юго-Восточной Азии, мусульмане или индийцы по всему миру неизменно рассматриваются как цивилизационный потенциал - в отличие от русской «диаспоры», предоставленной произволу этнократии и не проявляющей особенной воли и ориентации на поддержание своей цивилизационной идентичности.
Между цивилизационным и собственно геополитическим подходами к устроению общества и его истории существует принципиальное различие, но вместе с тем и взаимодополнительность. «Главное отличие геополитического сценария от цивилизационного, - пишет А. С. Панарин, - связано с установками государственного самоутверждения. Цивилизационный сценарий исходит из картины упорядоченного, структурированного мира, в котором над каждым суверенным государством возвышается некая суперсистема - цивилизационный свод высших принципов, которым подчиняются все нации и государства, создавая тем самым стабильное пространство предсказуемости». Поэтому для геополитиков действующие субъекты истории - «государства, ведущие трудную и опасную борьбу за выживание, а вся цивилизационная суперсистема (международное право, “новый мировой порядок”, единые общечеловеческие интересы и т. д.) представляет собой всего лишь скорлупу, сбрасываемую в роковые часы судьбоносных решений» (Панарин 1995а: 55).