Историческая психология и социология истории
Социокультурные и геополитические принципы евразийства: вызовы новой эпохи
Автор:
Ерасов Б.С.
Аннотация
Новое евразийство, унаследовав прежние цивилизационные и геополитические проблемы, расширило круг своих интересов в ряде существенных вопросов, в том числе:
- налаживание политического и социокультурного взаимодействия и единства различных территориальных единиц и этнонациональных обра-зований в постсоветском пространстве;
- выявление соотношения геополитических и собственно цивилизаци-онных принципов устроения Евразии;
- обеспечение безопасности и самостоятельного развития в условиях нарастания глобального влияния Запада, выявление путей интеграции в странах Евразийского региона;
- региональное устроение различных территорий Евразии в социо-культурном и политическом планах;
- выявление потенций и содержания влияния смежных цивилизаций на Северную Евразию.
Ключевые слова: евразийство, цивилизация, культура, этнос, конфессия, особенности, взаимодействие.
“Eurasionism” is a nationalist philosophical and political worldview in Russia of the early 20th century. The new Eurasian ideology has inherited the former theoretical and geopolitical problems and extended its interests to some essential aspects, namely:
- Organization of political, social and cultural interactions between various territorial and ethno-national unities at the post-Soviet space;
- Search for geopolitical and proper civilization-centered principles of regulation in Eurasia;
- Ensuring safe and independent development opposing the growing global West-ern influence and search for the forms of integration of the countries of the Eurasian re-gion;
- Regional organization in various Eurasian territories in social, cultural and political spheres.
Keywords: Eurasia, Eurasionism, civilization, culture, ethnos, confession, peculiarities, interaction.
политический территориальный этнонациональный цивилизационный
Евразийство как одно из наиболее содержательных и разработанных направлений российской общественной мысли, возникшее в 1920-х годах, но имевшее основательные истоки в предшествующей идейной жизни, продолжает привлекать внимание многих ученых, общественных деятелей и политиков. Евразийцы внесли существенный вклад в понимание России, в ее имперском варианте или в форме СССР, как уникального симбиоза народов и культур, как целостного исторического, цивилизационного и геополитического образования. Огромное значение имеет и отстаивавшийся евразийцами цивилизационный подход, основанный на выявлении самобытности и самостоятельности различных цивилизаций, в том числе и России. Этот подход вполне отвечает содержанию цивилизационной теории, соединенной с геополитическими критериями устроения общества.
Проблемы взаимодействия народов, населяющих огромную территорию двух великих континентов, их культурного и политического устроения остаются нерешенными и в начале XXI века. В той интенсивной идейной борьбе, которая имеет место в разных странах этого ареала, богатое наследие евразийства остается плодотворным основанием для макромасштабного решения прежних и новых сложных задач. Пройдя через полосу возрождения, «выведения на свет» и освоения как части духовного наследия России, евразийство подверглось широкому обсуждению, всестороннему изучению и переосмыслению в свете новых реалий. Оно расширило свои геокультурные рамки, обеспечив вовлечение в научный диалог ученых разных стран Евразии - от Турции до Китая, а также исследователей и из других стран.
Вместе с тем оно вызвало и интенсивное идейное противодействие с разных сторон - как мыслителей прозападного направления, так и сторонников русской самобытности.
Эта идейная борьба нередко изобилует экспрессивной полемикой - с ущербом более содержательному научному пониманию. Между тем важнейшие проблемы цивилизационного устроения народов этого огромного региона остаются нерешенными. Новые времена принесли с собой новые, еще более сложные проблемы. Существование многих народов, населяющих Евразию, настоятельно нуждается в упрочении взаимодействия и взаимопонимания, обеспечиваемого совокупностью экономических, политических и культурных средств. Дезорганизация жизни в этом регионе, продолжающаяся неопределенность в утверждении общих оснований социокультурной и геополитической регуляции требуют пристального изучения созревших в истории идейных построений, чтобы общественная мысль получила более надежные ориентиры.
Евразийство на фоне цивилизационного неприятия
Новое евразийское течение общественной мысли, как и то, которое заявило о себе в 1920-х годах, призвано решить несколько задач, имеющих принципиальное значение для цивилизационного, но вместе с тем и геополитического самоопределения российского общества и многих народов, населяющих огромные пространства двух континентов. Данное течение должно определить общие основания, принципы устроения и перспективы совместного развития обществ этого большого региона и формирования евразийской общности.
Исходная дилемма, стоявшая перед классическим евразийством, и в конце XX века остается непреодоленной: «евразийское поле» - пространство, не определившееся в полной мере в своей цивилизационной идентичности, а следовательно, предстающее как арена соперничества между цивилизациями, которая может превратиться в сферу либо столкновения, либо диалога и сотрудничества. Именно на фоне этой неопределенности разворачиваются многочисленные дискуссии и сталкиваются точки зрения на содержание и перспективы евразийства.
Существенная характеристика научных дискуссий или публицистических подходов состоит в том, что обсуждение евразийской тематики проводится большей частью на фоне упорного неприятия заметной частью российской интеллектуальной элиты этой тематики и превращения существующих здесь для России проблем в основание для дистанцирования от Востока. Повернувшись «лицом к Западу» через «открытое окно» всестороннего общения, эта элита старательно захлопывает двери на Восток, опуская виртуальный занавес, который поможет ей дискредитировать все, связанное с азиатским миром как с «азиатчиной». Примечательно, что такого рода идейная борьба в 1990-х годах идет еще более интенсивно, чем в 1920-х, и создается впечатление, что «интервал» минувших десятилетий способствовал накоплению энергии противостояния западников и евразийцев. В силу обычной для России парадоксальности идейная борьба только усиливается тем обстоятельством, что семантика и содержание евразийства, разрабатывавшиеся вначале в кабинетах и библиотеках Праги и Парижа на основе высоких достижений европейской филологии, философии, геополитики и историографии, созревали на том же духовном поле, что и западническая мысль, в отличие от собственно православной или же национально-патриотической мысли. И на этом же поле постоянно поддерживается высокий накал поношения, в том числе обвинение в «неприятии Европы» (Ларюэль 2000), хотя и выраженное большей частью в тех же терминах и концепциях, в которых Европа «не принимает» саму себя. Легко убедиться, что в понятийном и семантическом аппарате евразийства явно преобладает именно европейская идиоматика и обращено это учение именно к европеизированной элите не только России, но и других «старых» и «новых» государств Азии, осознающей необходимость совместного самоопределения и противостояния как идеологизированному Западу, так и Востоку, осмысленному в современной научной и историко- философской парадигме.
Впрочем, «критика» евразийства зачастую ведется не в содержательном плане, а в форме его поношения, сопровождаемого уничижительной семантикой. На протяжении уже почти трех четвертей столетия она прежде всего духовно-экспрессивная: «соблазн евразийства», «самообман», «путаница в идее», «вредная идея», «апология азиатчины», «глубочайшая ошибка», «спекуляция на идее коллективизма», «фантазии и грезы», «геополитический миф» и т. д. Нападающие как бы изначально исходят из того, что их противники занимают далеко не равное место в иерархии знания и не могут рассматриваться как субъекты равноправного дискурса.
В некоторых радикально-модернизаторских концепциях экспрессия приобретает уже тотальный характер. Отвергается не только евразийство как признание некоторой исторической тенденции к цивилизационному самоопределению народов этого региона, но и само существование России в качестве особой цивилизации, внедряется мысль о приходе времени «небытия России» или ее «идентификационной смерти» (Ерасов 1995). Сознание, облекаемое в такие идеологемы, не обладает теми внутренними установками, которые делают возможным уловить смысл национальной или цивилизационной специфики. Для него это «азиатчина», «татарщина», «скатывание к традиционализму», «поворот вспять» и т. д. (см. публикации в журнале «Восток» за 1994-1995 годы или в сборнике «Евразийство» 1992 года).
Тотальное осуждение Востока и выбрасывание его из истории - необходимая предпосылка недопущения «поворота» России к Востоку, ее изоляции от восточных и южных соседей и этап ее демонтажа как особого цивилизационного и государственного образо-вания.
Эта идеологическая установка получает характерное памфлетное выражение в публикациях А. Янова. По его мнению, деспотический Восток «тысячелетия существовал в условиях экономической и политической иммобильности». При этом в одном ряду у него стоят «тысячелетние великие империи Востока» - Египетская, Ассирийская, Китайская, Персидская, Монгольская, Византийская, Турецкая и многие другие. И все это время Восток был «мертвым политическим телом». Это был оруэлловский мир, обращенный в прошлое. Мир, который никуда не вел. Мир, который был органически не способен сам из себя, спонтанно произвести политическую цивилизацию. Мир без будущего, в котором жила и умерла большая часть человечества. И окончательное суждение сводится к тому, что весь этот деспотический мир - явление полярно противоположное цивилизации (Янов 1991).
Радикальный и даже экстремистский евроцентризм автора делает его характерной фигурой идеологической борьбы, в которой демонизируется весь «не-Запад» и обосновывается неизбежность и прогрессивность гегемонии Запада. Метафизическая обреченность огромной части человечества должна выгодно преподнести высшие достоинства западнических наследников античной и просветительской классики. Апологеты торжествующего и надменного Запада вытесняют из истории «остальное человечество», не соответствующее установленным ими меркам.
Следует отметить при этом, что нападки идут и с прямо противоположной стороны - «почвенной». Та и другая претендуют на монопольное знание истинной истории России и ее векового предназначения, одинаково отвергая евразийский подход к ее судьбам, настаивая на «чисто западном» или «чисто русском» решении вопроса устроения России.
Издержки идеологически заостренного (а иногда и попросту эмоционального) западничества или русофильства неизбежно подрывают содержательность этих нападок. Их опровержение превращается в пустую полемику, блокирующую содержательное обсуждение (Ерасов 1996). Предпосылкой содержательного обсуждения евразийской тематики становится «дезавуирование» не только западнической, но еще и русофильской идеологии, для которых все, связанное с Азией и Востоком, представляет собой сугубо отрицательную величину, а единственным и универсальным «аршином» является идеализованная модель Запада - или «самозначимой» России.
Впрочем, такое глухое неприятие «азиатчины» и западническая идентификация России возникают преимущественно в западнической среде российской столицы, сформировавшейся в условиях тесного «симбиоза» с Западом. Совсем иначе выглядит умственный настрой в российских регионах или в азиатских республиках. От конфликтного диалога, которым неизменно отмечены обсуждения евразийской темы в Москве (Россия… 1998), разительно отличаются «периферийные» конференции единомышленников или исследователей, работающих в смежных и дополняющих друг друга направлениях (Евразийство… 2000). Однако содержательное обсуждение этой тематики ведется и в столичных центрах государств, претендующих на то или иное решение евразийских судеб. Конечно, вполне естественным и характерным оппонентом евразийства в той среде подчас выступает элита, отстаивающая собственно «азийские» принципы (исламские, буддийские) или же этнонациональный сепаратизм, тот самый, против которого активно выступали евразийцы (Арапов, Уманский 1992; 1993). Только интеллектуальные «соблазны» западничества или русофильства позволяют не замечать смыкания этих позиций с «крайне восточным» традиционализмом.
Перенос прежних западнических обвинений на неоевразийство приводит к упрекам в том, что это направление отвергает глобализацию как претензии Европы на доминирование, отвергает тезис Ф. Фукуямы о «конце истории» и повсеместном утверждении «либерально-демократической цивилизации» как самой совершенной, отвергает приоритет личного над общественным, линейное, прогрессирующее время как соотнесенное с европейской идентичностью и т. д. и т. п. (Ларюэль 2000).
Очевидно, что эти упреки можно было бы обратить против широкого ряда направлений общественной мысли как в странах Востока или Африки, так и на самом Западе. В этом плане евразийство развивается в рамках одного из магистральных направлений мировой неэтноцентричной общественной мысли, противостоящей глобализму и отстаивающей принципы самобытности и плюрализма во взаимодействии цивилизаций.