В корреспонденции из села Брюханово Космин- ской волости Кузнецкого уезда волостной совет, состоявший из местной бедноты, вынес постановление о реквизиции хлеба у богатых крестьян; почти все присутствовавшие на его заседании высказались за то, что «нужно посадить буржуев-мужиков на паек, определив таковой по 1 пуду 10 фунтов в месяц на человека, весь же остальной хлеб надо реквизировать по 8 рублей за пуд, оставив, конечно, кое-что для посева, но не более 40 пудов» [20. 1918. 12 марта (27 февр.)].
Особую неприязнь, враждебное отношение к кулачеству и выражавшим его интересы членам сельских управ и земельных комитетов питали крестьяне - бывшие фронтовики, находя свои хозяйства в совершенном разорении и испытывая со стороны представителей сельского управления равнодушие и эгоизм. Так, областническая газета «Жизнь Алтая» освещала один из судебных процессов, связанный с убийством крестьянином, бывшим фронтовиком И. Бороздиным, своего односельчанина Н. Суслова, служившего в земельном комитете. «Мы страдали в плену, а вы тут подати драли с наших жен, - говорил опьяневший, больной туберкулезом Бороздин во время ссоры с Н. Сусловым, закончившейся убийством последнего. - Погоди, вернутся наши товарищи из плена, расправимся мы тогда со старшинами да со старостами!» [29. 1918. 25 дек.]. Живая, многоликая революционная действительность проявляла себя в жесткой схватке личных интересов, побудительных мотивов любого социального действия.
Ход социальных преобразований в сибирской деревне и их воздействие на массовую психологию крестьянства во многом зависели от нравственно-психологического облика представителей государственной власти на местах. Количество убежденных революционеров и мучеников революции было весьма невелико, гораздо больше оказалось у власти приспособленцев, карьеристов, «оборотней», которые в суровые дни революции «всплывали случайно на поверхность революционных волн» и жаждали реализовать свои, часто небескорыстные цели. Так, по сообщению печати, в совет с. Бердска Новониколаевского уезда пробрались темные личности, терроризировавшие население: председатель совета - Бахарев, служитель публичного дома в Томске в довоенное время; председатель земельного отдела - А. Большаков, содержатель пивного завода в Бердске, привлекавшийся к ответственности за зверское убийство цыган; секретарь совета - Н. Павловский, мошенник, отбывавший ранее тюремное наказание за вымогательство; комиссар милиции - молодой, неграмотный человек [26. 1918. 22 (9) мая].
Председатель Алтайского губернского продовольственного комитета А.Ф. Басов под угрозой судебного расследования вынужден был направить в Москву телеграмму народному комиссару юстиции, в которой сообщал о всесилии в органах советской власти Бийска лиц с уголовным прошлым, провокаторов, занимавшихся подлогами и взяточничеством, бывших полицейских охранников [23. 1918. 17(4) мая].
Западносибирская деревня на всем протяжении революции и гражданской войны страдала от самоуправства как местных властей, так и разного рода авантюристов, самозванцев, с помощью силы оружия глумившихся над мирными крестьянами. Так, корреспондент из деревни Тогучин Томского уезда с негодованием писал о том, что один из местных крестьян совершил целый ряд мошеннических акций в местном кредитном товариществе, похитив в мае 1917 г. не одну тысячу рублей, принадлежавших в основном бедным солдаткам, уничтожив с целью сокрытия преступления бухгалтерские книги. Затем был призван на военную службу. В конце декабря он возвратился со службы из Омска, вооруженный шашкой и револьвером. Приехав в Тогучин, этот самозванец заявил, что он большевик, начальник роты красногвардейцев, что скоро вызовет из Омска эту роту, разобьет ненавистную «потребиловку» и кредитное товарищество, станет отбирать у жителей хлеб и скотину. Население было терроризировано этим. «Куз. ходит по деревне, потрясает оружием и говорит: “Вот ужо погодите, узнаете меня”, - отмечал корреспондент. - Мирное население беспомощно бороться с такими явлениями; оно только возмущается тем, что теперь развелось так много разных неведомых и непрошеных комиссаров, и кому не лень, тот и глумится над народом» [20. 1918. 19 (6) февр.].
В некоторых уездах партийные организации пытались избавиться от попутчиков революции, людей с уголовным прошлым, авантюристов и стяжателей. Делегат петропавловских большевиков на Западносибирском съезде РСДРП(б) в мае 1918 г. отмечал, что к ним после установления в уезде власти советов «примкнула часть темных элементов. После нового года была проведена чистка организации. Примазавшиеся элементы были выкинуты» [30. 1918. 26 мая]. Однако подобные примеры в первой половине 1918 г. были еще относительно редки.
Существенное влияние на социально-политические настроения западносибирского крестьянства оказала продовольственная политика большевиков, сопровождавшаяся введением продовольственной диктатуры и усилением нажима на крестьян, особенно к весне 1918 г. Многочисленные перегибы, злоупотребления, эгоизм и сепаратизм местных органов власти и управления в сочетании с проводимым советским правительством курсом на монополизацию хлебной торговли вызвали в среде западносибирского крестьянства усиливавшееся недовольство и озлобление. Положение усугублялось нарушением товарообмена между городом и деревней. Уже на III сессии Алтайского губернского продовольственного комитета 23 января 1918 г. отмечалось, что если в октябре 1917 г. ежедневная заготовка хлеба доходила до 120-150 пудов, то в январе 1918 г. она сократилась до самых минимальных размеров и далее продолжала сокращаться изо дня в день. Причинами этого кризисного явления были названы: 1) общая экономическая и политическая разруха в стране, которая не дает уверенности в завтрашнем дне; 2) постоянные колебания цен на товары - в сторону повышения; 3) неуместная агитация лиц, не имеющих никакого отношения к продовольствию; 4) отсутствие денежных знаков и товаров; 5) нарушение твердых цен [23. 1918. 17 (4) февр.]. При этом, уклоняясь от сдачи продовольствия, сельские жители прятали хлеб, зарывая его даже в землю [26. 1918. 22 (9) мая].
Пытаясь найти причину обострения конфликта между городом и деревней, крестьяне справедливо считали, что хлебная монополия при слабом проявлении государственной власти привела к росту противоречий между крестьянством и властью, городом и деревней. Сельское собрание села Московского Убинской волости Каинского уезда отмечало имеющиеся в деревне настроения не в пользу горожан и указывало, что «уговаривают не давать им хлеба за то, что они товары поприпрятали при царе да сбывали в Германию» [20. 1918. 14 янв.]. В приговоре от 15 января 1918 г. крестьяне села Старая Барда Алтайской губернии констатировали сложившиеся ненормальные экономические отношения между городом и деревней, выступив против запрета свободной торговли. У них возникло глубокое убеждение в том, что по отношению к крестьянину поступили несправедливо, жестоко обидев его, и поэтому вполне достаточно посеять хлеба только для собственной семьи [31. 1918. 20 янв. (2 февр.)].
Подъем социально-политических настроений, наблюдавшийся в западносибирской деревне в ноябре 1917 - первые месяцы 1918 г., постепенно шел на спад. Так, уже в декабре 1917 г. крестьяне из деревни Кандыково Ново-Николаевского уезда признавались на сельском собрании: «Мы начинаем разочаровываться во всех политических партиях. Мы желаем достигнуть счастья родины мирным путем, а не захватами и бунтами» [32. 1917. 21 дек.]. В январе 1918 г. сельское собрание села Мариинского Убинской волости Каинского уезда обратилось к гражданам с призывом прекратить немедленно беспорядки и гражданскую войну. Кроме того, оно считало необходимым установить твердые цены на товары массового потребления, развернуть самую энергичную борьбу со спекулянтами, самогонщиками и нарушителями распоряжений власти, не останавливаясь перед самыми решительными мерами [20. 1918. 14 янв.]. В последующие месяцы, в частности в марте 1918 г., в сообщениях сельских корреспондентов указывалось на то, что крестьяне хотят твердой власти, испытывают усталость от жизни, ярко выраженные чувства дезориентации, сомнений, страха перед будущим.
Весной 1918 г. в сибирской деревне все отчетливее проявлялась тенденция политической индифферентности и аморфности. В заметке из села Залесово корреспондент сообщал об этих отрицательных чертах крестьянской жизни: «Деревня в настоящее время не видит точки опоры, она ползет по наклонной плоскости и те отрадные явления... пропадают, как одна звездочка в ночной темноте, среди пьянства, разгула и других безобразий. Чувствуется усталость наших крестьян. Они начинают тяготиться свободой, они боятся за свои пожитки, за свои храмы и т.д. Велики суеверия и предрассудки» [23. 1918. 19 (6) апр.]. «Пока шел передел власти в губернском центре, село на некоторое время оказалось предоставлено самому себе. В нем продолжали действовать органы самоуправления, однако доверие к ним неуклонно снижалось, институты власти становились все более аморфными. Еще больший размах приобрело самогоноварение. Село сохраняло зыбкое спокойствие, которое периодически нарушалось вспышками самосудов», - справедливо отмечает В.А. Дробченко [11. С. 352].
На Барнаульском уездном съезде советов крестьянских депутатов в начале апреля 1918 г. отмечалось, что если на прежних съездах крестьяне стремились к политическому самоопределению, требовали обсуждения текущего момента, то сейчас они заявляют о своей беспартийности, об усталости деревни от политики [23. 1918. 3 апр. (21 марта)]. Призыв помочь рабочим и голодающим произвел слабое впечатление на представителей крестьян. Основным мотивом выступлений крестьянских депутатов являлся вполне прагматичный аргумент: «Хлеб только за товары» [Там же. 6 апр. (24) марта].
Ряд сотрудников продовольственных органов видели в применении реквизиции к тем владельцам хлеба, которые отказывались от добровольной сдачи зерна, единственный путь, чтобы усилить подвоз хлеба и оказать помощь в спасении голодающих центральных губерний. В то же время часть советских деятелей высказали опасение в применении насилия по отношению к крестьянству. Так, большевик Кургузов на III сессии Алтайского губернского продовольственного комитета указывал: «Каждому известно, что мы не имеем средств разрешить разруху. Я никогда не соглашусь с насильственным отчуждением хлеба. На этом пало самодержавие, пало Временное правительство, падем и мы. Мы твердо верим, что крестьяне при товарообмене хлеб повезут добровольно» [23. 1918. 17 (4) февр.].
Общеизвестно, что среднее крестьянство, в целом поддерживая политику большевиков на этапе революционно-демократических преобразований, не отличалось устойчивыми социальными позициями и настроениями, сочетая в себе противоречивые черты труженика-земледельца и собственника. Принудительное изъятие хлеба вызывало сопротивление крестьянства. На подавление крестьянских выступлений направлялись отряды красной гвардии из близлежащих рабочих поселков. Политика большевиков, сознательно направленная на раскол деревни, приводила к социальным конфликтам между деревенской беднотой и кулаками, приписными и старожилами. По мнению В.А. Дробченко, с весны 1918 г. крестьянское сопротивление советской власти стало принимать массовый характер. Уездные и сельские советы и красная гвардия оказались не способны контролировать ситуацию на местах. К лету 1918 г. значительная часть сибирских крестьян, разочаровавшись в политике большевиков, стала оказывать активное сопротивление советской власти [11. С. 356].
В некоторых сибирских селах ярко проявились анархистские настроения: крестьяне отчаянно защищали свою, народную власть от каких-либо посягательств, ограничений со стороны большевиков, вообще органов власти и управления, оказывали сопротивление отрядам милиции [23. 1918. 20 (7) марта]. В целях борьбы с преступностью, винокурением, например, 9 марта 1918 г. из г. Барнаула в с. Бутырки был командирован отряд милиции. Крестьяне, посчитав отряд красной гвардией, решили прогнать его обратно. Угрожая, они заявили начальнику отряда: «Ни вас, ни Ленина, ни Троцкого мы не выбирали, а потому вы нам не нужны. Все, что вам нужно, просите у тех, кто вас сюда послал». Разъяренные крестьяне угрожали милиционерам жестоким самосудом. По требованию районного съезда крестьяне отобрали у отряда все оружие и только после этого освободили милиционеров. Милицейский отряд, опасаясь крестьянского самосуда, вынужден был обходить соседние села за несколько верст [33. №. 1. С. 123].
В селе Ишим Томского уезда разъяренная пьяная толпа во главе с сельским комитетом чуть было не растерзала милиционера, попытавшегося вести борьбу с самогоноварением. «Уничтожить это зло и направить жизнь в деревне на правильную точку может только организованная в каждом селении красная гвардия из сознательных крестьян и интеллигенции. Волостная управа надеется на совет солдатских, рабочих и крестьянских депутатов, что лишь последний может оказать ей поддержку в скорейшем искоренении этого зла, иначе Россия потонет в мраке невежества» [20. 1918. 17 (4) февр.], - констатировал волостной секретарь Драгунов. В то же время в соседнем Кузнецком уезде, располагавшем штатом в 56 милиционеров, по заверениям печати, шла довольно успешная борьба с самогонщиками [Там же].
Надо сказать, что создание эффективной системы охраны безопасности граждан в условиях революционной ломки являлось чрезвычайно сложной задачей, да и организация милицейской службы была низкой. Один из крестьянских делегатов из села Гутово Кайлинской волости Томского уезда подчеркивал по этому поводу: «Отсутствие суда и закона ставит милицию в совершенно невыносимое положение. Местами милицию сделали орудием политической борьбы, и в результате местами на службе остаются лишь милиционеры, умеющие держать нос по ветру» [20. 1918. 24 (11) февр.].
Волостной съезд крестьянских депутатов, состоявшийся 20 марта 1918 г. в селе Талицком Барнаульского уезда, усмотрев покушения на завоевания революционной свободы, принял характерное постановление: «Признавая власть советов, съезд в то же время заявляет, что власть эта должна быть чисто народная, чтобы распоряжения, относящиеся быта народа, не исходили сверху, а рассматривались бы сначала самим населением или уполномоченными его, и уже затем утвердились бы высшим советом; все распоряжения, непосредственно исходящие свыше и клонящиеся к ущербу интересов народа, мы оставляем за собой право не исполнять» [23. 1918. 9 апр. (27 марта)].
П.С. Парфенов с точки зрения большевистской идеологии дал следующую характеристику особенностей политических настроений сибирского крестьянства накануне падения советской власти: «По своей мало- культурности и несознательности, - писал он, - деревня не была заинтересована политически в советской власти. Для нее было безразлично, что будет завтра, а сегодня новая власть была ей неприемлема, так как требовала от деревни и денег, и хлеба, давая взамен только обещания плугов, кос и мануфактуры» [34. С. 10].