В частности, сельское собрание поселка Орловский Семилужской волости Томского уезда считало необходимым немедленное прекращение гражданской войны и бесполезной и разорительной войны с немцами. Учредительное Собрание, по его мнению, должно было немедленно выработать новые законы о земле и воле и выбрать правительство по взаимному согласию, без междоусобицы и кровопролития [20. 1918. 14 янв.]. Представители поселка Парамоновского Нижне- Каинской волости Каинского уезда также выразили отрицательное отношение к захвату власти большевиками накануне созыва Учредительного собрания, посчитав единственно верным образование правительства из представителей всех социалистических партий от народных социалистов до большевиков включительно [Там же].
Роспуск Учредительного собрания не оказал решающего влияния на умонастроения и поведение бедных и средних слоев крестьянства Западной Сибири в декабре 1917 - январе 1918 г., хотя, например, в Томской губернии эсерами был организован ряд акций в поддержку Учредительного собрания. К его разгону сибирское крестьянство отнеслось довольно сдержанно. Каких-либо массовых акций крестьян в защиту Учредительного собрания в губернии не произошло. Тем не менее под влиянием эсеровской пропаганды ряд волостей высказался за поддержку Учредительного собрания, выразив возмущение по поводу его разгона. Так, земское собрание Каннского уезда полноту власти за советами не признало, исходя из лозунга «Вся власть Учредительному собранию» [Там же. 21 (8) февр.]. Против разгона Учредительного собрания протестовали Итатская и Судженская волости Мариинского и Томского уездов, часть крестьян Кузнецкого уезда [Там же. 5 марта (20 февр.)].
Большевистский орган Западносибирского исполкома советов журнал «Западная Сибирь» в начале 1918 г. сообщал о поддержке на многочисленных волостных и уездных съездах крестьянской беднотой и середняками Советской власти: «Везде подавляющим большинством признается и приветствуется советская власть как защитница трудового крестьянства и деревенской бедноты. В резолюциях о власти выражается готовность всемерно поддерживать советскую власть до вооруженного выступления» [21. С. 38-39].
В то же время, по мнению корреспондента «Земской газеты», делившегося впечатлениями с Томского губернского крестьянского съезда, единодушная поддержка крестьянами советской власти была нередко наигранной, мнимой: «Большинство единодушно голосовало за власть советов, шумными аплодисментами награждало оно краснобаев большевистского толка. Это было в зале заседаний... А в кулуарах? Здесь шли совершенно другие разговоры. Здесь говорилось о том, что “раньше на наших плечах сидел Николай, потом Керенский, а теперь советчики”, что “нам, крестьянам, все равно плохо” и т.д. и т.п. И это говорили те, кто в зале торжественно подымали руку за Советскую власть» [20. 1918. 14 (1) марта].
Существенное влияние на формирование политического сознания западносибирских крестьян оказали крестьянские съезды. По справедливому мнению Э.И. Черняка, они «сыграли большую роль в установлении советской власти в Сибири. Их значение не сводилось только к принятию резолюций в хозяйственно - экономической и организационной областях, обеспечивавших практическую реализацию советской власти. Эти съезды способствовали развитию политического сознания крестьянства, более четкому определению политических позиций, ориентации, симпатий» [22. С. 179]. Так, Ишимский уездный крестьянский съезд, открывшийся 28 (15) февраля 1918 г., единогласно принял предложенную большевиками резолюцию по текущему моменту: «...Октябрьский переворот явился следствием банкротства соглашательной политики с буржуазией и отказа в удовлетворении всех требований широких народных масс ради сохранения привилегий и господства капиталистов и помещиков. Ближайшей задачей рабочего класса и разоренного крестьянства является укрепление центральной власти Советов путем проведения ее решений и обладания власти на местах» [18. С. 153-154].
Меньшевистская газета «Алтайский луч» подчеркивала, что последние крестьянские съезды проходят под влиянием большевизма, объясняя это тем, что «большинство крестьян, зараженное магическими лозунгами советской власти, забывало о данных наказах, присоединяясь к республике советов» [23. 1918. 14 февр.]. Крестьянская беднота выражала искреннюю решимость самоотверженно бороться за советскую власть. Так, по сообщению большевистской газеты, в селе Солоновском Каменского уезда бедняки приняли пробольшевистскую резолюцию: «Вся власть советам солдатских, рабочих и крестьянских депутатов, и эти советы мы будем поддерживать до последней капли крови» [24. 1918. 29 янв.].
В.П. Булдаков характеризует направленность действий крестьян в 1917-1918 гг. термином «общинная революция», поясняя его тем, что «общинники, стремясь в ходе “черного передела” захватить как можно больше земли и угодий, невольно оказались в состоянии войны против всех... наконец, города в целом» [25. № 1. С. 51].
Характерно, что один из меньшевистских деятелей, член редколлегии меньшевистской газеты «Алтайский луч» (впоследствии - управляющий Министерством труда Временного Сибирского, Временного Всероссийского, Российского правительств, с 6 мая 1919 г. министр труда Российского правительства) Л.И. Шу- миловский с большим разочарованием отнесся к социальным преобразованиям в сибирской деревне. Он отмечал, что в деревне «происходит грандиозный социальный бунт, но не планомерная социальная революция, и если дело закончится там в конце концов революцией, то очень возможно, что ее плодами воспользуется не деревенская беднота, а только наиболее крепкий хозяйственный мужик» [23. 1918. 10 (25) марта].
Несмотря на то, что Декрет о земле, принятый II Всероссийским съездом советов, отменил право частной собственности на землю, провозгласил передачу всех земель с их недрами и лесами в общенародную собственность, в реальной действительности западносибирской деревни сохранялось множество противоречий в решении аграрного вопроса. Причем, социализация земли в тех конкретно-исторических условиях нередко приводила к еще более сложным и запутанным проблемам, способствуя дальнейшему разрастанию социальных конфликтов и разъединению крестьянского социума, экономическому усилению кулачества.
Западносибирские газеты социал-демократического направления писали о разрушении эгалитарных устремлений крестьянства, появлении новых видов неравенства. Крестьяне в малоземельных местностях по традиции составляли приговоры: «Земли посторонним не давать, применять наемный труд, как прежде» [Там же. 16 (3) апр.]. Корреспондент из села Ново-Колпаковское Барнаульского уезда писал о том, что в ходе разверстки земли по едокам за каждым закреплялся надел в размере всего 2 десятины пахотной земли в силу малоземелья сельского общества. При этом сельский комитет разрешал работоспособным семьям запахивать землю «маломощных». Автор корреспонденции констатировал, что в данном случае в скрытой форме применялись аренда земли и наемный труд, причем арендаторами являлись наиболее зажиточные, а наемными - наиболее бедные крестьяне [26. 1918. 26 (13) мая].
Устойчивые интересы прежних владельцев земли и новоявленных претендентов на нее привели к ожесточенному столкновению и противоборству социальных группировок в деревне, что наиболее ярко проявилось в Алтайской губернии, где острее по сравнению с соседними регионами сказались земельные проблемы и противоречия. Сельские и волостные комитеты оказались не в состоянии примирить враждующие стороны. В некоторых селениях Косихинской волости Барнаульского уезда члены волостного земельного комитета, выезжавшие туда для урегулирования земельных конфликтов, едва не подверглись расправе, когда уговаривали имущих граждан «без греха» поделиться землей с бедняками. В наделении землей безземельных отказывали даже в тех сельских обществах, где имелись излишки в 400-500 десятин [23. 1918. 16 (3) мая].
В западносибирской деревне обострились и противоречия, связанные с лесопользованием. Так, на проходившем с 25 февраля по 3 марта 1918 г. в Барнауле съезде Алтайского отдела Всероссийского Союза лесоводов обращалось внимание на то, что истребление лесов все увеличивается. По сообщениям с мест, население повсюду игнорировало распоряжения земских комитетов, ограничивающие захватные стремления, и обращалось в комитеты лишь тогда, когда это было ему полезно. Ни одним из докладчиков не было отмечено, чтобы население относилось к лесу, как к общенародному достоянию.
С переходом лесов в ведение земельных комитетов население Западной Сибири (в особенности в Алтайской и южной части Томской губернии), проживавшее в лесостепной местности, стало объявлять леса своими угодьями, не признавая ни управы, ни администрации лесничеств, и воспрещало заготовки леса даже для городов и железных дорог. «При пользовании же лесом местного населения, - подчеркивал корреспондент, - наибольшую выгоду для себя извлекают сильные, многолошадные крестьяне и наименьшую те беднейшие крестьяне, которые всего больше ратуют за переход власти к земельным комитетам» [23. 1918. 23 (10) марта].
Самовольные порубки лесов возрастали, администрация лесничеств терроризировалась (газеты приводили факты всевозможных насилий, убийств лесничих), не допускалась к учету и освидетельствованию заготовок. «Лесничего и объездчиков, стремящихся охранять лес, крестьяне считают своими врагами и даже грозятся их убить. За соответствующими разрешениями на порубки к лесничему никто не ездит, так как все крестьяне казенный лес считают своим», - отмечал корреспондент, рассказывая о массовых самовольных порубках леса, в том числе ценного кедрача, в Кузнецком уезде Томской губернии [20. 1918. 12 марта (27 февр.)]. Массовое и широкомасштабное истребление лесных богатств, отсутствие личной безопасности вынуждали лесничих к уклонению от службы, лесную стражу - к массовым увольнениям. Сами же расхитители лесных богатств, многие их которых являлись бывшими фронтовиками, участниками Первой мировой войны, оправдывали свои незаконные действия по самовольной вырубке леса следующим нравственно-психологическим мотивом: «Мы проливали кровь и получили право!» [27. 1918. 23 (10) февр.].
Указанные факты свидетельствуют о том, что в ходе революционных преобразований усиливались собственнические инстинкты части западносибирского крестьянства, а возвышенные социалистические идеи подменялись откровенным прагматизмом, порою превращаясь в обычное перераспределение собственности.
Процесс установления советской власти в Западной Сибири принял затяжной, неоднозначный характер. Советская власть формально победила в сибирской деревне к весне 1918 г. Однако, как установила Н.Ф. Иванцова, к маю 1918 г. на территории Западной Сибири сельские Советы действовали лишь в 60-70% волостей и всего в 4-5% сел [3. С. 185, 187]. Так, «Земская газета» отмечала, что в волостях Томского уезда советов нет, крестьянские депутаты высказываются за полноту власти Учредительного собрания, а власть на местах считают принадлежащей земству, которое должно работать в контакте с советом [20. 1918. 21 (8) февр.]. Фактически власть в сельской местности была сосредоточена в руках зажиточной верхушки деревни, управлявшей сельскими сходами и по-прежнему притеснявшей бедноту.
Наиболее сильное революционизирующее воздействие фронтовиков сибирская деревня испытала в первые недели после их возвращения, когда они были в большей степени пропитаны стихийным большевизмом и политически активны. Находя свои хозяйства чаще всего в запущенном состоянии и будучи не в силах восстановить их самостоятельно, фронтовики неизбежно поддавались влиянию наиболее зажиточной части деревни, и весной 1918 г. потеряли свою социальную активность.
Сельский корреспондент из села Усть-Калманка Бийского уезда под псевдонимом Сергей Непутевый, представая в облике типичного крестьянского бунтаря и правдоискателя, размышлял о вечном поиске справедливости, обличая засилье сельских богачей, их тесную связь с представителями местной власти. Осуждая жажду наживы, жадность и корыстолюбие деревенских богатеев, С. Непутевый с искренним возмущением писал: «Цену-то возьмет, сколько захочет, и заставит своего же земляка пахаря просить чуть ли не на коленях уступить “хлебца” для того, чтобы наряду с сытыми не пропасть с голоду да хоть немножко вспахать. Ведь не засеять, так ждать нечего будет» [26. 1918. 25 (12) мая]. По его свидетельству, например, получив удостоверение от местного совета крестьянских депутатов, кулак Богомяков, имевший трехпоставную мельницу, взял с хлебозаготовительного пункта на собственные нужды 24 пуда хлеба.
Протестуя против подобных злоупотреблений и сращивания местной власти с кулачеством в силу удовлетворения собственных корыстных интересов, корреспондент с негодованием писал: «Протестовать против выдачи было трудно - в порошок сотрут. Чего, мол, еще рассуждать? Председатель Славгородский приказал и баста! Все идет как по старому, раньше становой с делопроизводителем, а теперь председатель с секретарем... Хочется спросить Богомякова: “Не тошнит ли тебя с этого хлебца: ведь там, куда он предназначался, наверняка есть люди, корчащиеся в голодных судорогах, или крестьяне, охающие над незасеянной полосой”» [Там же].
Многолетнее господство кулаков в сибирской деревне вызывало возмущение, протест со стороны ее бедняцких слоев. Этот протест при советской власти, когда ведущую роль в сельском управлении постепенно приобретали вернувшиеся солдаты-фронтовики, воплощавшие синдром «человека с ружьем», часто превращался в радикальные меры по раскулачиванию, реализацию революционного принципа равенства.
Так, корреспондент «Сибирской земской деревни» из деревни Соловецкой Калачинского уезда Тобольской губернии возмущался поведением большевистски настроенных крестьян. Мотивы своего поведения, по его словам, они объясняли симптоматичным пониманием свободы: «...Теперь свобода, - значит: что хотим, то и делаем, и ничего за это нам никогда в жизни не будет, так как “власть советская” большевиков - самая наилучшая из властей и отныне будет существовать без конца, тысячи лет» [28. 1919. 10 марта]. Как сообщал далее корреспондент, после окончания собрания возбужденная толпа направилась к владельцу мельницы Ф. Селиверстову, угрожая сейчас же бросить его в реку Омь, «так как только таким путем предполагали искоренить в жизни всех деревенских кулаков, чтобы затем между всем трудовым народом началось равенство» [Там же]. Однако прагматичные крестьяне предложили подвергнуть мельника штрафу «тысяч в десять», а затем отпустить его. Автор сетовал, что через три дня по причине поломки не только остановилась отобранная у кулака мельница, но и всему населению деревни негде было размолоть муку.