С точки зрения «западничества», 1917 г. прервал естественный ход исторического развития. Евразийцы не соглашались с этим. Они рассматривали революцию как исторический процесс, глубокий и существенный. В обществе дает о себе знать историческая необходимость, она существует объективно; русская революция была необходима исторически. Евразийцы ощущали ее как эпоху «зоревую», «поворотную и героическую»17.
Получал поддержку у них и социальный идеал, выдвинутый в порядок дня в ходе революционных свершений. Признание этого идеала - осуществление социализма - объединило республики, составившие СССР. И даже если со временем этот идеал претерпит какие-то изменения по сравнению с тем, как он трактуется сейчас, «все же самый принцип обязательной наличности общего идеала социальной справедливости и общей воленаправленности к этому идеалу должен продолжать лежать в основе государственности тех народов и областей, которые ныне объединены в СССР»18.
Евразийцы выступали за плановое начало в экономике и даже доказывали здесь свой приоритет: еще за 2-3 года до перехода страны к первой пятилетке они делали свои предложения на этот счет и элементы своей программы обнаруживали в официально принятом проекте.
Плановость хозяйства, по их представлению, должна органически дополняться государственным регулированием культуры и цивилизации. Государство и в будущем, даже если бы у его руля оказались они сами, «не может допустить вмешательства каких-либо не подчиненных ему, неподконтрольных и безответственных факторов - прежде всего частного капитала - в свою политическую, хозяйственную и культурную жизнь и потому неизбежно является до известной степени социалистическим»19.
Для евразийцев был приемлем и государственный строй, каким он сложился после революции. По их мнению, форма народного представительства успешно решена в системе советов, опирающейся на территориальные единицы и профессиональные объединения, а также на национальные части государства. «Советы с их одинаковой архитектоникой являются мощным орудием объединения национальных и территориальных частей, входящих в Советский Союз. Было бы прямым безумием отказаться от этого объединяющего начала... Каждое правительство поставит себя перед бесконечным количеством новых и неожиданных затруднений, коль скоро попытается отменить систему советов...»20.
Евразийцы одобряли национальную политику, проводимую советским правительством. Они заявляли, что в национальном вопросе «стоят на основе осуществления братства народов в пределах России-Евразии», и средством для осуществления такого братства признавали «федеративный строй СССР»21.
По мнению евразийцев, национальная политика эта базируется на географических, экономических и исторических реалиях. Самой природой и историей народы Евразии призваны к совместной жизни. Их сосуществование является органичным; это не случайный конгломерат, а подлинное единство.
Россия-Евразия в географическом смысле -- особый материк, континент, часть света. Данное географическое образование представляет из себя также самодовлеющую хозяйственную область. Пространства Евразии как бы изначально предназначены к тому, чтобы составить одно государство.
Впервые территория Евразии была объединена усилиями Чингисхана и его ближайших преемников, создавших здесь монгольскую империю. Частью ее стала и русская земля. Это объединение рассматривалось в евразийстве как успешное решение исторической задачи, поставленной самой природой, и как дело созидательное. В дальнейшем, после распада монгольской державы, освоение просторов Евразии стало делом Русского государства, так что «процесс русской истории может быть определен как процесс создания России-Евразии»22. Россия стала наследницей государства Чингисхана.
Для того чтобы подчеркнуть, что Евразия, в рамках которой сложилась Россия, а затем СССР, является единым целым, евразийцы пользовались новыми понятиями и терминами. Категория «месторазвитие» призвана была свести воедино начала географии и истории. Они считали даже, что месторазвитием, как явлением, должна заняться специальная наука - теософия, синтетически соединяющая географию и историю.
Личности, действующие в истории, ее субъекты - это не только отдельные индивидуумы. Могут быть и коллективные, соборные, симфонические личности. Подобной симфонической личностью является Евразия. Европа - также симфоническая личность, но особая, другая.
Что же делается в СССР для создания подлинного общеевразийского братства, для которого всегда существовали объективные предпосылки? В этом плане евразийцами отмечался «отказ от русификаторства, органически чуждого исторической стихии России и усвоенного правительством антинациональной монархии... Признание национальных прав всех народов, входящих в состав России-Евразии, предоставление каждому из них самой широкой автономии при сохранении единства государственного целого вполне соответствует правильному взгляду на историческую сущность русской государственности...»23.
В результате происшедшей революции в стране возрождается множество национальных культур, увеличивается число литературных языков. Но русский язык не утрачивает при этом своего культурного и государственного значения. Он становится, и без какого-либо насильственного навязывания, орудием культурного, политического и делового общения между народами.
Вносились и предложения, призванные корректировать действительность, улучшать ее. Одобряя плановый характер экономики и ее государственное регулирование, евразийцы находили, что недостаточно учитываются те начала экономической жизни, которые можно обозначить понятием частного хозяйства. Необходимо «сопрячь воедино» план, государственное и частное хозяйства. Мелкое производство, осуществляющееся за личный счет трудящихся, является не врагом крупного (государственного и обобществленного), а его сотрудником и восполнителем. Предстоит также теснее связать выдвинутые грандиозные национальные и социальные задачи с личной заинтересованностью осуществляющих их людей.
Евразийцы высказывались за «сохранение основ создавшегося в процессе революции строя, при внесении в него определенных изменений»24. Речь шла при этом об эволюции, о частичных улучшениях и поправках, об освобождении от «пережитков старого», в частности, не изжитых еще элементов «западничества», но признавалось, что все это - сфера органической работы.
Подвергавшиеся постоянным нападкам справа, обвиняемые в «сменовеховстве» и соглашательстве, сдаче позиций, поддержке советского режима, евразийцы стремились всячески подчеркивать свою независимость от каких бы то ни было влияний, самостоятельность своих оценок прошлого и настоящего. Расхождения с большевизмом, который не был им, конечно, идентичен по своей природе, нередко еще нарочито гипертрофировались. В переписке же между собой ими самокритично признавались в связи с этим проявления тенденциозности и демагогии.
Имелся, однако, существенный принцип, который разделял евразийство и большевизм. И консерваторы, и либеральные конституционалисты считали возникшее в 1921 г. новое направление в эмиграции «близким к большевизму, за исключением вопроса о религии»25. Сами евразийцы придерживались, в общем, того же мнения. Уже в коллективном предисловии к их первому сборнику «Исход к Востоку» говорилось: «Смиряясь перед революцией, как перед стихийной катастрофой, прощая все бедствия разгула ее неудержимых сил, -- мы проклинаем лишь сознательно - злую ее волю, дерзновенно и кощунственно восставшую на Бога и Церковь»26.
Приветствуя революционные перемены и выражая им свою поддержку, пропагандируя идеи народоправства и социальной справедливости, евразийцы подчеркивали также свою принадлежность к религии. Религиозность их, по большей части, была не только вполне искренной, но, с точки зрения религиозных рационализма и умеренности, даже экстравагантной.
В век религиозного модернизаторства, когда широкое распространение по отношению к традиционным понятиям получили аллегорические и метафорические подходы, всевозможные иносказания и толкования, евразийцы не пренебрегали известным фундаментализмом. Ими отстаивалось, например, учение о сатане как о реальной личности; при рассмотрении вопроса о богах других религий утверждалось, что «большинство их является бесами»27. Допускалась возможность религиозных чудес. Считалось реальностью появление «знамений славы Божьей (церковные золочения и обновления)»28.
Евразийцы были убеждены, что никто не является менее реставраторами, чем они, но связи религии с обществом, государственностью, бытом они призывали восстановить. Безбожие, антирелигиозность, по их мнению, - европейское изобретение; империя же Чингисхана и Московская Русь отличались приверженностью к религии. Религиозность следует обрести и новой России, ее культуре.
Религией, которая властвовала над умами и сердцами евразийцев, являлось православие. Оно, как считали евразийцы, представляет собой самый чистый вид подлинного христианства. Даже остальные христианские конфессии не идут с ним ни в какое сравнение. Католицизм не уберегся от сатанинского соблазна, который и одолел его. Протестантизм поражен соблазном гордости человеческого ума и бунтом против авторитета. В буддизме человек вместо бога обретает сатану. Индия, где распространен индуизм, является самой прочной цитаделью сатаны. Вообще от всех религий, кроме православной, «явно или скрыто веет дух сатаны»29.
Заявляя о своей православности, евразийцы оговаривали свое особое видение ее. Православие, каким оно было до революции, совсем не устраивало их. Они требовали «подлинного православия». Прежнее же - это синодально-обер-прокурорское православие. Говоря о возвращении к религии и укреплении религиозной стихии, Н. С. Трубецкой подчеркивал: «Это вовсе не значит, чтобы нужно было создать опять тот внешний союз между государственной властью и официальной церковью...»30. Этот союз оказенил православие, лишил церковь способности развития и стремился «превратить ее в полицейское орудие государственной власти»31.
Трубецкой считал, что борьба с Русской церковью -- явление не новое. Петр I, учредив синод и пост обер-прокypopa, нанес церкви «гораздо более тяжелый удар, чем советская власть арестом патриарха. Екатерина II, закрывшая 80 % монастырей, реквизировавшая столь же значительную часть церковного имущества и сгноившая ц ревельской крепости епископа Арсения Мациевича, стойко сопротивлявшегося ее антицерковной политике, предвосхитила поход советской власти против церкви»32.
Императорская власть и в дальнейшем, чтобы сделать церковь «совершенно безгласной», преследовала ее при малейшем проявлении независимости духа. Иерархи и священнослужители подвергались слежке и при самом незначительном уклонении от курса, предписанного правительством, смещались и отправлялись в ссылку. В закабаленной церкви был уничтожен всякий «живой дух» и усвоен дух «империализма и шовинизма». «Словом, делалось систематически все, чтобы не только оказенить и обездушить церковь, но и сделать ее непопулярной. Это было самое злостное преследование церкви, тем более злостное, что с виду оно прикрывалось лицемерным высочайше утвержденным ханжеством»33.
О церкви, ставшей в императорской России одним из органов государственного аппарата, о постигшем ее «параличе», о застое, в котором оказалось «официальное» богословие, писал Г. В. Флоровский. Он находил даже, что положение церкви после революции предпочтительнее, чем до нее, что перед ней открываются перспективы, неведомые ей прежде: «...на наших глазах поместная русская церковь, не выступая ни на шаг из самим временем освященных форм и одеяний, стала действенной, горящей, властною и учительной, - снова, как древле, сделалась церковью торжествующей - в силе Духа, с какою бы давно не являющеюся силой натиска ни бушевали вокруг нее богоборческие стихии...»34.
Религиозный вопрос, хотя евразийцы и придавали ему немалую значимость, все же в общей системе их воззрений занимал второстепенное место. Попытка выдвинуть его на первый план и по сути дела теологизировать евразийство была предпринята Флоровским. Но сочувствия и поддержки у его коллег она не получила, и это стало, в конечном счете, одной из причин выхода из движения его самого.
Отношение евразийства к религии являлось внутренне противоречивым, и содержащиеся в нем коллизии были без большого труда выявлены его критиками, в их числе теми, кто сам прежде находился в его рядах. Одним из оппонентов его стал Флоровский. В 1928 г. он опубликовал в журнале «Современные записки» статью «Евразийский соблазн». Прежде представлявший в евразийстве «правый уклон», он теперь критиковал его извне и, конечно, справа.
Повторяя претензии к своим бывшим соратникам, ставшие уже обычными: что они «зачарованы» советской действительностью и людьми, творящими ее, что ими проявляется «торопливое примирение» с новой Россией, что их «загипнотизировал» большевизм, - Флоровский делал общий вывод, который также не был нов: «Они хотят и призывают равняться по большевистскому примеру и типу, только переменив «конструктивный принцип» с безбожного на религиозный»35. Но именно здесь-то, в трактовках ими «религиозного принципа», евразийцев и постигла, по мнению Флоровского, неудача.