Социально-философские воззрения евразийцев
Сухов А.Д.
Интерес к забытому на несколько десятилетий направлению русской мысли 20-30-х гг., евразийству, в последние годы несомненно возрастает. Изданы многие произведения его представителей, появились посвященные ему антологии, статьи о нем. Идеи евразийства становятся доступными не только специалистам, но и широкому кругу читателей. Они используются и для поисков ответов на вопросы, возникшие в наши дни. При этом, однако, обнаруживается стремление поставить евразийство на службу определенным идеологическим интересам, выдвинуть какую-то содержательную часть его на первый или единственный план, а остальное его наследие замолчать, отодвинуть, убрать. В публицистике подобные приемы, возможно, и оправданы. Настоящая же статья ставит перед собой иную задачу: предоставить слово самим евразийцам, лишь несколько систематизируя выдвигавшиеся ими положения. Пусть евразийство говорит само за себя.
Но сначала немного о его становлении.
Вскоре после Октябрьской революции, в 1920 г., в Софии Российско-Болгарским книгоиздательством, созданным П.П. Сувчинским, была выпущена в свет небольшая книга, насчитывавшая 82 страницы и принадлежавшая перу Н.С. Трубецкого, русского эмигранта, тогда - начинающего, впоследствии - всемирно известного ученого и философа. Пафос ее являлся по преимуществу критическим. В очередной раз развенчивались идеалы, которые принял Запад и на которые с XVIII столетия было ориентировано русское общество.
«Назначение этой книги чисто отрицательное, - пояснял Трубецкой в одном из своих писем в 1921 г. - Никаких положительных, конкретных, руководящих принципов она давать не собирается. Она должна только свергнуть известные идолы...»1. Читатель пока что пусть сам поищет выход, и этот выход должен быть указан в дальнейшем. Существенное в книге сам Трубецкой находил в том, что здесь отвергнут как эгоцентризм, так и эксцентризм, полагание центра «вне себя, в данном случае - на Западе»2. Концовкой книги, написанной позже основного текста, где все же был бегло затронут позитивный аспект, сам Трубецкой, в конечном итоге, остался недоволен, и содержание этого раздела посчитал «туманным суррогатом».
Что же поставило эту книгу, несмотря на известный традиционализм критической части и недостаточную внятность позитивной, в эпицентр некоторых дальнейших событий? Прежде всего, созвучность ее содержания, пусть не во всем нового и не всегда четко выраженного, сложившейся обстановке. В 1914-1918 гг. западные ценности были основательно поколеблены, и на этот раз не теорией, как это случалось раньше, а мировой войной. Россия, став советской, пошла по иному пути, чем Запад. Книга Трубецкого стимулировала понимание новой эпохи.
Автор не считал, что это по силам одному исследователю. Он говорил о необходимости коллективных разработок. «Бросить определенную мысль, поднять известное знамя - может один, - писал он во введении к книге. - Но разрабатывать целую систему, основанную на этой мысли, прилагать эту мысль на практике - должны многие. К этой-то коллективной работе я и призываю всех тех, кто разделяет мои убеждения. Что такие люди есть - в этом я убедился благодаря нескольким случайным встречам. Им нужно только сплотиться для дружной совместной работы. И если моя брошюра послужит толчком или средством к этому объединению, я буду считать свою цель достигнутой»3.
Свое предназначение книга Трубецкого выполнила. Публикация эта позволила ему найти единомышленников. Оказалось, что идейные установки, содержащиеся здесь, разделяются и другими. Целая группа исследователей шла в одном направлении. Между ними состоялись встречи и беседы. Были организованы обстоятельные обсуждения возникших проблем.
В 1921 г. опять в Софии и тем же издательством был опубликован сборник «Исход к Востоку», который подвел итог проделанной работы. В предисловии к нему говорилось о том, что русский народ и другие народы, населяющие Россию, не европейцы и не азиаты, они - евразийцы. Было положено начало евразийству - теории и общественному движению. Его основателями, помимо Трубецкого, стали П. Н. Савицкий, П. П. Сувчинский, Г.В. Флоровский. Сам термин для обозначения того особого мира, к которому принадлежит Россия, «Евразия», был предложен Савицким; производными от него стали понятия - «евразийство», «евразийцы».
Евразийство пошло вширь, вовлекая в свои ряды новых сторонников. Социально-философские идеи евразийства разрабатывались не только профессиональными философами, но и представителями различных отраслей научного знания: историками и экономистами, лингвистами и филологами, этнографами и фольклористами, географами и искусствоведами. Евразийство конкретизировалось и прорабатывалось в деталях. В свою очередь, и само оно оказывало влияние на специальные исследования, давало возможность по-новому рассматривать имеющиеся там проблемы. В ряде случаев представители науки, руководствуясь евразийской методологией, становились «пионерами» и «провидцами»4.
Евразийство, возникшее в Софии, распространилось затем по многим городам Европейского континента и даже за его пределами. Приверженцы его были в Берлине, Париже, Праге, Брюсселе, Белграде, Лондоне, Харбине... Группы евразийцев и отдельные их представители время от времени практиковали встречи. На некоторых семинарах, которые были ими организованы, присутствовали сотни участников. Согласовывать воззрения и координировать действия евразийцам помогала переписка, которая в период интенсивного развития движения была постоянной.
Евразийцы располагали собственным издательством (Евразийское книгоиздательство), они публиковали сборники статей и монографии, печатались в принадлежавшей им газете «Евразия» (1928-1929 гг.) и близкой им по взглядам периодике. К настоящему времени представлена достаточно полная библиография евразийских изданий, состав их участников5.
Евразийство отличалось подвижностью: наряду с притоком новых сторонников наблюдался отход от него некоторых прежних. Наиболее существенной потерей для него был уход Г. В. Флоровского, самым крупным приобретением - приход Л. П. Карсавина.
Границы евразийства не отличались четкой очерченностью. Помимо теоретиков и идеологов, в нем состояли и те, кто разделял уже выработанные воззрения; вместе с убежденными борцами за его дело - сочувствовавшие ему, сотрудничавшие в его изданиях, публиковавшие в них работы, имевшие иногда лишь косвенное к нему отношение. Существовала особая евразийская организация, претендовавшая даже на то, чтобы стать партией. И опять-таки не все приверженцы евразийства состояли в этой организации. Другие же, официально выйдя из нее, продолжали печататься в евразийских изданиях и не утрачивали связей с ее участниками.
Все же суть евразийства и его облик определялись сравнительно узким кругом лиц. Своим построением оно обязано многим, но без некоторых оно просто не могло быть тем, чем стало. К числу этих немногих следует, прежде всего, отнести Н. С. Трубецкого; философ и лингвист, он и предтеча евразийства, и организатор движения, и его ведущий теоретик, идеолог. Другая ключевая фигура евразийства - П. Н. Савицкий. Философ евразийства, он много сделал для него также, будучи экономистом и географом. Л. П. Карсавин, придя в евразийство (на его раннем этапе), имел уже имя в науке, являлся автором трудов по медиевистике и философии истории. Он сразу же приобрел в евразийстве большое влияние, которое в дальнейшем лишь возрастало.
Уже их участие давало евразийству не только философское обеспечение, но также и опору на фактологию из сфер экономики, истории, языкознания, географии.
В евразийстве практиковались не только скоординированные выступления, но также декларации, излагавшие концептуальные принципы и главные положения, которые публиковались анонимно, как документы движения. Суждения о евразийстве складывались как по авторским публикациям, так и по этим программным изложениям, представленным в виде статей или небольших книг.
У евразийцев были предшественники, как и они ориентировавшиеся на самобытность страны. Свое происхождение они вели от славянофилов, противостоявших в XIX в. западникам. Однако, по их мнению, славянофильство и западничество - это видоизменение тех «основных типов», которые существовали ранее. И противоборство между этими типами проявлялось не в одной лишь литературной форме. «Не одни только литературные мнения, - считал Г. В. Вернадский, - а также деяния, чувства и подвиги прошлого должны быть нами по-новому доняты и оценены»6. Восточники и западники появляются в глубине веков. Это исконные типы в истории России. Еще в XIII столетии Даниил Галицкий и Александр Невский олицетворяли собой тип западника и тип восточника. «Наследием блестящих, но непродуманных подвигов одного было латинское рабство Руси юго-западной. Наследием подвигов другого явилось великое государство Российское»7.
Среди своих предшественников XIX столетия, помимо славянофилов, евразийцы называли и других - Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского, Н. Н. Страхова, Н.Ф. Федорова... Евразийство следовало в русле революционной демократии, и родство его с революционным народничеством несомненно, хотя евразийцы отвергали отождествление с ним, которое ему временами приписывалось, рассматривая это в лучшем случае как недоразумение.
Особо надо сказать о тех параллелях, которые просматриваются между евразийством и охранительным консерватизмом. С консерватизмом, который после крушения императорского режима, естественно, перестал быть охранительным, евразийство находилось в постоянном конфликте. Консерваторы обвиняли евразийцев в сочувствии большевизму, евразийцы консерваторов - в намерении повернуть историю вспять. Евразийцы, однако, были восприимчивы к тем идеям самобытности, которые выдвигались и разрабатывались классиками охранительного консерватизма (Н. Я. Данилевским, К. Н. Леонтьевым). Сходство же в главном между двумя направлениями состояло в том, что принимались, как разумные, существовавшие реалии, в каждом конкретном случае принципиально разные, но отличные от западных.
Славянофильство и его постоянный идейный конкурент, западничество, пореформенный либерализм, как охранительный, так и неохранительный, революционная демократия 40-60-х гг. и народничество - все они стремились к созданию таких общественных состояний, которых в России еще не было и которые существовали лишь идеально, в их представлениях. Охранительные консерваторы отстаивали ту действительность, которая была свойственна не воображению, а повседневности, хотя они и не считали ее безупречной (речь идет, разумеется, не о беспринципном конформизме). Подобно им, почву под ногами ощущали и евразийцы, пусть она и не внушала им полного доверия. Этой почвой стала для них действительность советская.
Подлинным своим антиподом евразийцы считали широко трактуемое западничество с его ориентациями на чуждые образцы, «слепое европоклонство». Россия дважды испытала иноземное иго, продолжавшееся каждый раз более двух веков: сначала монгольское, а затем европейское, или романо-германское, причем второе иго - по его воздействию на судьбы страны и ее культуры - оказалось много хуже первого. «Теперь Россия вышла из него, но уже в новом виде - в виде СССР»8.
Что представляет собой современный Запад и что ожидать от него России? По этим вопросам евразийцы полемизировали с его приверженцами, в числе которых оказались видные деятели либерализма П. Н. Милюков, П. Б. Струве, А. А. Кизеветтер... Евразийцы не сомневались в том, что русская интеллигенция «в своей массе продолжает раболепно преклоняться перед европейской цивилизацией», что она, как и прежде, мечтает о том, «чтобы Россия в культурном отношении во всем была подобна настоящим романо-германским странам»9.
Евразийцы обращали внимание своих читателей и критиков на то, что «лицемерное исповедание» благородных принципов прикрывает на Западе «эксплуататорский капитализм», что демократический строй, которым принято гордиться, проявляет все признаки «обветшания и разложения». Кризис демократии и парламентаризма несомненен, «ветераны либерализма» просто закрывают на это глаза. Престиж демократического строя падает, как упал некогда престиж монархии. Если этот строй и не умер еще, то, по крайней мере, «близок к смерти». Он сроднился с плутократией; свобода науки, искусства, производства и пр. лишь кажущаяся, призрачная.
Как можно было бы возродить утраченные Россией ценности, ориентированные на Запад, вернуть ее на тот путь, которым она следовала до 1917 г., о чем мечтает нынешнее «западничество»? Только вмешательством извне. Но страна дорого заплатит за это вмешательство, в какой бы форме оно ни осуществлялось. Любая из западных держав имеет свой подлинный лик - «лик хищного зверя, жадно лязгающего зубами. Этот зверь - настоящий «реальный политик»10. Для Запада «Россия есть территория, на которой произрастает то-то и то-то, в которой имеются такие-то ископаемые... Для политики интересна главным образом территория, а туземное население - лишь в качестве рабочей силы»11. Те из стран Запада, которые будут оказывать России помощь в ее реставрации, «сделают это, конечно, не по филантропическим побуждениям и постараются поставить дело так, чтобы в обмен на эту помощь получить Россию в качестве своей колонии... России будет предоставлена тень, видимость самостоятельности, в ней будет посажено какое-нибудь безусловно покорное иностранцам правительство... Важно то, что оно будет фиктивным»12. Восстановление прежней России «возможно только ценою утраты ее самостоятельности»13.
Не будет, конечно, недостатка в кадрах, обслуживающих новое «иностранное иго». Благоприятные условия для этого создает та часть интеллигенции, которая превозносит Запад, а собственную родину считает отсталой. Сама она «без зазрения совести пойдет на службу к иностранным поработителям и будет не за страх, а за совесть помогать делу порабощения и угнетения России»14. Не оскудеет и правительственный аппарат, «с виду - настоящая русская власть, а фактически - проводник иностранной колониальной политики. Кому может улыбнуться работа в таком «аппарате»? Мелким честолюбцам, стремящимся к атрибутам власти, хотя бы фиктивной? Или беспринципным авантюристам, мечтающим обеспечить личное благополучие хотя бы ценою собственного позора и гибели родины? Такие люди всегда были, есть и будут... Помешать им в этом невозможно. Но пусть у других откроются на них глаза, пусть знают все, что это - предатели!»15. В таком правительстве могут появиться и честные люди, стремящиеся хоть как-то послужить России. Но деятельность их, несмотря на благие намерения, в такой обстановке «заранее обречена на полную неудачу»16.