Размещено на http: //www. allbest. ru/
Размещено на http: //www. allbest. ru/
Российский государственный гуманитарный университет, г. Москва
Слово в диалоге с изображением: пригрезившееся путешествие по истории мировой культуры в книге Ива Бонфуа "Внутренняя область"
Черкашина Маргарита Вадимовна
ma4cher@gmail.com
Аннотация
Черкашина Маргарита Вадимовна
СЛОВО В ДИАЛОГЕ С ИЗОБРАЖЕНИЕМ: ПРИГРЕЗИВШЕЕСЯ ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ИСТОРИИ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ В КНИГЕ ИВА БОНФУА "ВНУТРЕННЯЯ ОБЛАСТЬ"
Статья посвящена внутреннему диалогу с Фридрихом Гельдерлином (1770-1843), в котором находится творчество французского поэта Ива Бонфуа (1923-2016). Этот диалог реализуется в повести Бонфуа «Внутренняя область» (1972) в жанре травелога: французский поэт совершает воображаемое путешествие по культуре Италии в ее временной и пространственной протяженности. Автор статьи отмечает сходную увлеченность архетипами культур у обоих поэтов: Грецией у Гельдерлина и Римом у Бонфуа. В работе однако, выявляется, что если для Гельдерлина идеал укоренен в прошлом, на фоне которого настоящее лишь его «тень», как в мифе Платона о пещере, то для Бонфуа Рим, напротив, ассоциируется не с Абсолютом, но с ускользающей «профанной» реальностью. На примере двух стихотворений демонстрируется специфика экфрасиса в раннем творчестве Бонфуа. Автор приходит к выводу, что образы помогают поэзии Бонфуа приблизиться к живому бытию, как тот декларирует в своих программных эссе.
Ключевые слова и фразы: травелог; экфрасис; Ив Бонфуа; Фридрих Гельдерлин; «истинное место» (vrai lieu).
Annotation
THE WORD IN DIALOGUE WITH THE IMAGE: DREAMING A JOURNEY THROUGH THE HISTORY OF THE WORLD CULTURE IN THE BOOK “L'ARRIERE-PAYS” BY YVES BONNEFOY
Cherkashina Margarita Vadimovna
Russian State University for the Humanities, Moscow ma4cher@gmail.com
The article is devoted to the internal dialogue with Friedrich Hцlderlin (1770-1843), which contains the creative work of the French poet Yves Bonnefoy (1923-2016). This dialogue is realized in the story by Bonnefoy “L'arriere-pays” (1972) in the genre of the travelogue: the French poet makes an imaginary journey through the culture of Italy in its temporal and spatial extent. The author notes the similar enthusiasm for the archetypes of cultures of both poets: Greece for Hцlderlin and Rome for Bonnefoy. However, it turns out that if for Hцlderlin the ideal is rooted in the past, against the background of which the present is only its “shadow”, as in Plato's myth about the cave, then for Bonnefoy Rome, on the contrary, is associated not with the Absolute, but with the elusive “profane” reality. The example of two poems demonstrates the specificity of ekphrasis in the early work of Bonnefoy. The author comes to the conclusion that the images help Bonnefoy's poetry come closer to living being, as he declares in his program essays.
Key words and phrases: travelogue; ekphrasis; Yves Bonnefoy; Friedrich Hцlderlin; “true place” (vrai lieu).
Какое бы поразительное преображение травелог как жанр ни претерпел, развиваясь от своих корней (каковыми принято считать книги Марко Поло «О разнообразии мира» и письма Петрарки к Дионисио да Борго Сансельполькро с длинным описанием восхождения на Mons Ventosus - оба написаны на границе XIII-XIV вв. и оба объясняют предпринятый путь и удовлетворением любопытства, столь свойственного бренной природе человека, и одновременно приключением не тела, но духа), суть его осталась той же до наших дней: искание и обретение человеком себя в пути есть искание ценностное. Эпоха романтизма немало этому поспособствовала, а в конце последующего периода позитивизма родилась антропология как наука о природе человека. повесть бонфуа травелог литературный
Травелог как жанр, работающий, таким образом, с человеческим опытом самопознания, призван находиться в диалоге с самим собой. Именно такова книга одного из самых значительных французских поэтов второй половины XX века Ива Бонфуа «Внутренняя область» (1972).
К моменту ее выхода Бонфуа (1923-2016), также историк искусства, эссеист и переводчик Шекспира, Йейтса, Петрарки, Леопарди, уже был автором четырех сборников стихотворений, которые уместно называть поэмами, так как в них четко прослеживается смысловое и композиционное единство, подчеркнутое наличием эпиграфа. «Ив Бонфуа исполнен уважения к прошлому, но всегда беседует с художниками и поэтами других эпох о главных вопросах бытия, волнующих нас сегодня», - сказал Жан Старобинский в телевизионном фильме «Ив Бонфуа». В самой первой поэме Бонфуа, «О движении и неподвижности Дувы» (1953), эпиграфом служат строки из «Феноменологии духа» Гегеля: “Mais la vie de l'esprit ne s'effraie point devant la mort et n'est pas celle qui s'en garde pure. Elle est la vie qui la supporte et se maintient en elle” (в переводе Густава Шпета: «Но не та жизнь, что страшится смерти и лишь бережет себя от разрушения, а та, что претерпевает ее (смерть) и в ней сохраняется, есть жизнь духа»). Двум другим поэмам, «Начертанный камень» (1958) и «В искушении порога» (1975), в качестве эпиграфов предпосланы реплики из «Зимней сказки» Шекспира.
Поэме «Вчерашнее царство пустыни» (1958) - цитата из романа Фридриха Гельдерлина «Гиперион»:
«Ты желаешь весь мир… вот почему ты владеешь всем и ничем».
Гельдерлин (1770-1843), проведший всю вторую половину своей жизни в состоянии помешательства, поэт, которого даже в лучших учебниках немецкой литературы выносили за скобки романтизма, был актуализирован в середине XX в. прочтением М. Хайдеггера. В 1951 г. вышли отдельным изданием его лекции 1930-х гг. о поздних (написанных в состоянии сумасшествия) гимнах Гельдерлина, представляющих собой, вероятно, один из первых европейских верлибров без синтаксиса и пунктуации. Этот интерес философии к позднему творчеству немецкого поэта вызвал и переосмысление его более ранних произведений, в том числе романа «Гиперион», писавшегося с 1792 по 1799 гг. и имеющего несколько редакций, и трагедии «Эмпедокл».
Согласно трактовке Хайдеггера, которая Бонфуа, безусловно, близка, во вселенной Гельдерлина природа явлена как «всеприсутствие» [9, c. 111], замещающее Абсолют, как изначальная мощь, что выше и богов, и людей, одинаково нуждающихся друг в друге, поэзия же существует для высказывания этого высшего (не божественного, но природного) сакрального, растворенного в бытии, в котором человек равен любым богам, и в самой человеческой истории.
Во «Внутренней области», произведении прозаическом, являющемся своего рода итогом первого периода его творчества, Бонфуа еще раз вспомнит слова Диотимы, возлюбленной главного героя романа Гельдерлина, объясняющей ему его самого: крайности его натуры, мучающее его видение золотых дней, навсегда утраченных вместе с блистательным прошлым, царством справедливости и красоты, и ожидание, что оно еще грядет в будущем, но действительность (позорное на фоне величия греческой античности порабощение современной Гельдерлину Греции османами) разрушает эту грезу и вместе с ней саму жизнь: герой не находит себе применения, героиня умирает в разлуке c ним. В поэме Бонфуа «Вчерашнее царство пустыни» с эпиграфом из «Гипериона» также звучит мотив завершившегося «лета любви», разделенности любящих и смерти женского персонажа, адресата этой любовной лирики, на фоне темы распада, разрушенности мира, саморазрушения времени, будущего («империя среди мертвых», «день клонится к потоку прошлого», «каменные страны, названные воспоминанием»). Но ценностные ориентиры ее иные: слова, ставшие заголовком одного из стихотворений сборника-поэмы «Несовершенство - это вершина», являются своего рода и рефреном рассказываемой в ней истории. Несовершенство всего живого, «профанного» как абсолютная ценность бытия противопоставляются миру Абсолюта, являющемуся ориентиром для героя Гельдерлина.
Именно этот диалог-спор с Гельдерлином, начатый в одной из ранних поэм, продолжает Бонфуа во «Внутренней области» (любопытно, что, как и для Гельдерина «Гиперион», эта книга для Бонфуа - образец первой «большой» прозы поэта). Третий незримый участник этого диалога - Платон, внимательным читателем которого являются оба поэта. Пристальное внимание к диалогу мышления и поэтического творчества - черта, общая для метафизической поэзии Гельдерлина и Бонфуа (можно назвать это сопряжением сознательного, рацио, рассудка, для обозначения которого во французском языке используется то же слово esprit, что обозначает и «дух», «наш внутренний Персеваль», как называет его Бонфуа [5, c. 102], и, с другой стороны, бессознательного, темного, связанного с землей, того, что «неизбежно в любых стихах» [Там же, c. 88]). Эта рефлексия приводит обоих авторов к мысли о том, что только благодаря поэзии и возможна истинная метафизика. Важной чертой этой рефлексии является мысленный поиск того, что у Платона в диалоге «Федр» названо «истинным местом» (так названо место подлинного бытия, достигаемое истинным философом с помощью любви).
Это место у обоих поэтов имеет как пространственные, так и временные характеристики. И сам его поиск, путешествие, приключения духа (и экскурсы, предпринимаемые авторами в историю культуры, и путешествия их персонажей) всякий раз представляют собой некую хронотопическую игру.
Говоря о «Гиперионе» Гельдерлина, мы имеем дело с романтическим (шлегелевским) мифом времени, родственным гегелевской концепции истории (к слову, Гельдерлин дружил с Гегелем во время учебы в Тюбингене), мифу, где божественное прошлое сливается с грядущим во всевоплощении благодаря личности и деятельности Художника. Но если у Новалиса в романе «Генрих фон Офтердинген» это миф оптимистический, то у Гельдерлина, замыслившего и начавшего свой роман даже раньше Новалиса, он абсолютно трагичен (пожалуй, даже более трагичен, чем у поздних романтиков): ощущая прекрасное прошлое навсегда утраченным, Гиперион мечтает о будущем, в котором величие вернулось бы на землю Греции, но в настоящем все его попытки приблизить это будущее обречены на разочарование и в себе, и в человечестве, и в самой истории (то есть во времени как таковом).
В то же время словосочетание vrai lieu («истинное место») толкуется в одном из ранних эссе Бонфуа «Дело и место поэзии», вышедшем в составе сборника «Невероятное» (1959 г.), как единственно доступная смертному форма бессмертия и «клятвенный долг поэзии»:
«Место истины - это частица времени, поглощенная вечностью: как только мы достигаем места истины, время в нас разрушается» [Там же, c. 111].
Время здесь понимается как назойливая координата «исторического» (в гегелевском смысле) человека, принужденного оглядываться на прошлое ради грезы о будущем. И разрушение его необходимо для обретения не вечности, но бытия, хрупкого «здесь и сейчас».
Потому в первой поэме «О движении и неподвижности Дувы», последняя из пяти частей которой также названа «Истинное место» (а перед этим обыгрываются «антропологические» мотивы «истинного имени» и «истинного тела» в одноименных стихотворениях), в качестве такового предстает Капелла Бранкаччи (в ц-ви Санта Мария дель Кармине во Флоренции), к фрескам в которой, начатым Мазаччо в 1420-х гг., добавлены в 1430-х фрески Мазолино, а Филиппино Липпи с перерывом в пятьдесят лет в 1480 г. привел все в единую композицию, частью дописав фрески, частью переписав уже имеющиеся. Пространство часовни, пережившее такую метаморфозу переписывания иконографических сюжетов (среди них наряду с каноническими «Грехопадением» и «Изгнанием из рая» есть и довольно редкий «Святой Петр исцеляет больных своей тенью»), уподоблено платоновой пещере не ради обращения к Абсолюту, но ради утверждения самого «профанного» мира как предмета поэзии через соположение с изображениями.
В эссе «Французская поэзия и принцип тождества» Бонфуа прямо говорит: «Подлинный предмет у стихов один: существование, вновь обретающее форму, - быстротечность, преодолевающая отмеренный срок» [6, c. 194].
В поэме «Вчерашнее царство пустыни» с эпиграфом из «Гипериона» также есть стихотворение с названием архитектурного памятника в заглавии, - «В Сан Франческо. Вечер» (имеется в виду базилика Сан Франческо в Ферраре, в которой почти не сохранилось внутреннее убранство, в том числе фрески). Опустевшее от образов сакральное пространство избрано поэтом для иллюстрации мысли о «неисцелимой надежде», ведущей смертного, и о поэзии как «фастах в наших сердцах» (аллюзия на произведение Овидия здесь не вызывает сомнения):
A SAN FRANCESCO, LE SOIR
l'inguйrissable espoir. On eыt dit d'une eau calme oщ de doubles lumiиres Portaient au loin les voix des cierges et du soir.
Et pourtant nul vaisseau n'y demandait rivage, Nul pas n'y troublait plus la quiйtude de l'eau.
Ainsi, te dis-je, ainsi de nos autres mirages, O fastes dans nos cњurs, ф durables flambeaux [17, p. 104]!
В САН-ФРАНЧЕСКО. ВЕЧЕР
Итак, земля была из мрамора в темной зале, куда тебя вела неисцелимая надежда. Кажется, говорили о безмятежной воде, где двойные огни
Несли вдаль голоса свечей и вечер.
И все же ни одно судно там не ищет берега, Ни один шаг не нарушает покоя воды. Итак, говорю тебе, итак, о наших других миражах, О фасты в наших сердцах, о неугасимые факелы! (перевод стихотворения автора статьи. - М. Ч.)
В обоих случаях у Бонфуа мы имеем дело со сходным типом экфрасиса, характерным для его раннего периода творчества, экфрасиса практически «нулевого», так как, обозначая экфрастичность лишь своим «именем» (названием стихотворения, одновременно являющимся и названием произведения архитектуры), они никак не описывают свои «объекты», но повествуют в основном о том, что они значат для созерцающего или вспоминающего их поэта, к какой рефлексии о природе поэтического творчества ведут. Так реализована идея о том, что слово может «увлечься» образами [13, p. 159], которые, как считает Бонфуа, гораздо ближе, чем замкнутый на себе мир слов, к живому «присутствию» (словом prйsence, с его антитезой «репрезентации» - reprйsentation, он перефразирует хайдеггеровский термин Dasein). Соседство с образами может помочь слову «заполучить, подделаться под это присутствие… сделав его непримиримо иным и однако очень близким» [Ibidem]. Благодаря подобной специфике экфрасиса провозглашается ценность «профанного», стоящего за стенами сакральных пространств (церквей), превратившихся в музеи для цивилизации времен «отрицательного богословия», когда это «присутствие» в «истинном месте» становится «единственным путем, каким всеобщее может входить в поэзию» [5, c. 109].