Штомпка выделяет особенности травматического посткоммунистического состояния [51,с.3-12]: революция, государственный переворот, уличные бунты; крах рынка, кризис фондовой биржи; радикальная экономическая реформа (национализация, приватизация ит.п.) иностранная оккупация, колониальное завоевание; принудительная миграция или депортация; геноцид, истребление, массовые убийства; акты терроризма и насилия; религиозная реформация, новое религиозное пророчество; убийство президента, отставка высшего должностного лица; разоблачение коррупции, правительственный скандал; открытие секретных архивов и правды о прошлом; ревизия героических традиций нации; крах империи, проигранная война.
Данный подход вполне адекватен и для России - дихотомия бинарных оппозиций "дискурса реального социализма" и "дискурса появляющегося капитализма". Оба дискурса различаются по параметрам: а) коллективизм - индивидуализм; б) частное - общественное; в) прошлое - будущее; г) рок -человеческая активность; д) свобода - последствия (иными словами - "свобода от" и"свобода чего-то"); е) мифы - реализм; ж) эффективность - справедливость.
Как артикулировал Л.Козер, «в крайне поляризованных социальных системах, где внутренние конфликты разных типов накладываются друг на друга, единое прочтение ситуации и общность восприятия событий всеми членами системы вряд ли вообще возможны. В условиях, когда группа или общество раздираемы враждой лагерей вне всякой объединяющей цели, заключение мира становится почти невозможным, так как ни одна из внутренних партий не желает принять определение ситуации, предложенное другими» [18,с.23].
Травматологическая метафора Штомпки, таким образом, акцентирует внимание на признаках дезинтеграции посткоммунистического общества, его системной конфликтности. Операционализируя данный концепт, можно предположить, что существует два типа конфликтного стиля переходного общества. Один, постоянно реконфигурируя конфликты, не допуская острых вспышек, раскручивает спираль социальной реконструкции и приводит к внедрению нового социального комплекса, конфликт «выполняет функции стабилизации и интеграции внутригрупповых отношений. Предоставляя обеим сторонам безотлагательную возможность для прямого выражения противоречащих друг другу требований, такие социальные системы могут изменить свою структуру и элиминировать источник недовольства. Свойственный им плюрализм конфликтных ситуаций позволяет искоренить причины внутреннего разобщения и восстановить социальное единство» [18,с.24].
Другой, выстраивая такую конфигурацию разрешения, вернее подавления, конфликтов, при которой она обеспечивается не в результате интериоризации социальных норм, а насильно, путем вмешательства власти, может положить начало спирали социального разрушения, упадку и полной дезинтеграции общества. По Зигмунду Бауману, общество обречено на умирание, на полный коллапс социально-нормативной системы, если отмирание традиционных институтов не восполняется новыми институтами неформального общения и социального контроля [3,c.24]. Такой конфликтный стиль Р.Дарендорф сравнивал со злокачественной опухолью: «Тот, кто умеет справиться с конфликтами путем их признания и регулирования, тот берет под свой контроль ритм истории. Тот, кто упускает такую возможность, получает этот ритм себе в противники» [57,p.140]. По-видимому, нет такого социума, где дуалистического политического, экономического и т.д. пространства (поля) не существовало бы вообще.
Конфликт, по Зиммелю, и предназначен для решения любого дуализма, это - способ достижения своеобразного, даже если оно достигается ценой уничтожения одной из сторон, участвующих в конфликте, единства[44,с.130-139]. Конфигурация дуалистического поля может быть простой или сложной, тематизация (в духе Лумана) - различной; рутинизация практик - разнообразной. Структурная аранжировка и комбинаторика конфликтов могут иметь разные измерения, адаптируя уже известные институты и структуры конфликторазрешения или вырабатывая новые. Такая трактовка выводит исследователя в иную, более широкую, область измерения конфликтных моделей.
Ключевое значение приобретают механизмы разрешения конфликтов, определяющие характер социального, политического, экономического и культурного ландшафта, или иначе говоря, ключевой способ конфликторазрешения в том или ином обществе.
Задача выявления национальной специфики форм и способов разрешения конфликтов и их сочетания не может быть решена без ясно сформулированного понимания того, что любой процесс взаимодействия людей, всегда в какой-то степени отличающихся друг от друга потребностями и возможностями, внешними условия жизнедеятельности, неодинаковыми индивидуальными предпочтениями, всегда будет характеризоваться наличием между ними конфликта. Конфликтное взаимодействие рациональных индивидов (т.е. стремящихся к максимизации степени удовлетворения своих предпочтений), приводит к возникновению необходимости согласования их предпочтений, поскольку достижение такого согласия позволяет снизить издержки конфликта. Конечным результатом процесса согласования конфликтных интересов является создание институтов (действующих и выполняемых правил), устанавливающих определенные рамки или ограничения в отношениях взаимодействующих сторон конфликта и обеспечивающих соблюдение установленных правил взаимодействия. Само обществоможет быть определено как система институционально ограниченных конфликтов между людьми.
Социум имеет место только при условии действия определенных правил ( институтов), по которым развиваются конфликты, а политический процессможет быть также определен какпроцесс согласования позиций сторон в конфликте. Дж. Бьюкенен подчеркивал: « Политика -- это процесс согласования наших предпочтений»[7,с.212].
При этом существующая институциональная структура разрешения конфликтов может «загнать» (Дуглас Норт) общество в определенное русло развития. Причины неудач модернизационнных проектов на российском пространстве во многом определены конфигурацией системы институционального ограничения конфликтов и слабостью «конфликтно-позитивных», консенсусных ценностей и установок в структуре мотивационных характеристик как массового, так и элитарного сознания. Известно умозаключение, приписываемое или казненному в 1740 г. русскому вельможе Артемию Волынскому, или юродивому царя Петра III Тихону: «Нам, русским, хлеба не надобно. Мы друг друга едим и тем сыты бываем». Один из основателей отечественной психиатрии, успешно применявший исторический анализ для составления психологических портретов, П.И. Ковалевский отмечал, что «главное у русских -ссоры, свара и вражда между собой». Концептуальной парадигмой современной отечественной политологии является тезис о российской элите как «террариуме единомышленников» [8;9].
Существенно следующее. Конфликт, как имманентная составляющая социальной жизни, вызывается разными причинами, служит разным целям и реализуется разными средствами, обладает собственной динамикой и не всегда может быть стандартизирован и редуцирован до рутинных правил и процедур. Набирая силу, конфликт может подчинить себе механизмы мотивации и трансформироваться из способа достижения цели в самоцель, затрагивая все чувства и целеполагания, становясь, в терминологии К.Шмитта, экзистенциальной враждой не на жизнь, а на смерть. Изложенная концепция позволяет сделать вывод о том, что разнообразие существующих в разных странах систем институционализации конфликтов можно представить в виде социально-политического континуума, отражающего способность соответствующих обществ адаптироваться к конфликтам и даже целенаправленно управлять ими в своих интересах. Проблемы российских трансформаций связаны именно с отсутствием такого политико-социального континуума, при котором конфликты не регулируются рационально, якобы «решаются», а на деле подавляются. Среди причин «структурной неспособности» Германии к демократии, анализируемых Дарендорфом в книге «Общество и демократия в Германии»[58], ряд положений которой развит и в известном труде «Современный социальный конфликт. Очерк политики свободы» [15], он особо выделял модернизационный дефицит, выражавшийся в неспособности разрешать конфликты ненасильственным путем и неспособность элит к конкуренции друг с другом в системе объединяющего разнообразия.
Российские особенности институциональных рамок конфликтных взаимодействий и реальных поведенческих практик.
Исключительно важными в плане анализа российского алгоритма осмысления конфликта и поведения в конфликте, представляются исследования Игоря Яковенко и Александра Музыкантского [53;54], Льва Гудкова [10;11], Николая Розова [39].
Их инструментарий позволяет «схватить» одновременно эмпирические свидетельства институциональных рамок конфликтных взаимодействий и особенности реальных поведенческих практик. Игнорирование подобных особенностей, например, привело одного из ведущих советников при осуществлении российских реформ Дж. Сакса к констатации: «Мы положили больного на операционный стол, вскрыли ему грудную клетку, но у него оказалась другая анатомия» [59,p.31-32,цит.по 54,с.275].
Обобщим эти характеристики, показанные в данных фундированных текстах с особым интеллектуальным качеством, оставляя, по-возможности, без изменений авторские изящные формулировки и не перегружая, вместе с тем, изложение обильным цитированием и сносками на конкретные страницы указанных работ.
- стремление к предельному обострению любого конфликта, установка на блокирование диалога с противостоящей стороной в любых его формах. Любые компромиссы нетерпимы и постыдны.
-внеморальность конфликта - правовые и моральные нормы разрешения и урегулирования конфликтов отрицаются при оценке поведения своих» по отношению к противнику. Применительно к противнику, которому приписываются все мыслимые и немыслимые злодеяния, позволено абсолютно все.
- агрессивно-наступательная стилистика разрешения конфликта в сочетании с непременной профанацией актуального и потенциального противника и апелляцией не к противной стороне, а к внешнему наблюдателю, которому пытаются продемонстрировать собственную правоверность. Это «стилистика скандала на одесском Привозе со специфически базарным криком, задиранием подола и плевками в лицо»[54,с.68], маркирующая неприятие альтернативной мировоззренческой позиции.
-отсутствие «рыцарского этоса» в отношениях к противнику, т.е. системы представлений, базирующихся на фундаментальном убеждении в онтологическом равенстве противников, обладающих равным достоинством и наделенных той же человеческой природой.
-гипертрофированная степень толерантности к рисковым формам поведения
-последовательное упрощение и примитивизация причин конфликтов, их редуцирование до уровня бинарной оппозиции с соответствующими технологиями предупреждения и разрешения.
- ограниченность «вещественного измерения» коммуникации в конфликте темой своих и чужих, их отчуждение,готовность к взаимному насильственному подавлению, преимущественно принудительные формы урегулирования конфликтов в установках сознания и поведения с постоянно присутствующей угрозой легитимированного государством насилия
- использование « высших ценностей» (Святая Русь, Правда, Служение Великой России и т.д.) для оправдания насильственного вмешательства государства и его представителей в приватную сферу конфликтов, стремление «учить людей жизни» принятием все новых и новых законов и правил, регламентирующих поведение
- чрезмерная «идейность» конфликта - самоутверждения через принижение символов (идеалов, ценностей, исторических персонажей, политических деятелей), священных, значимых для сторон конфликта.
- иерархичность конфликта - взаимное неприятие стиля и манер поведения, знаков уровня потребления между представителями разных по статусу и доходам сословий.
- иррациональность методов регулирования конфликтов и снижения социальной напряженности, амбивалентная архитектура сочетания реалистических и нереалистических конфликтов [19,с.71-79] их диффузия, превращение конфликта как средства цели в конфликт как самоцель, сознательной поиск внутренних и внешних врагов, эскалация и раздувание мнимых конфликтов.
Суммируя вышесказанное, приходится констатировать, что реализовать в рамках данной модели требования к заинтересованности всех акторов конфликтного процесса в установлении общих правилах игры, признания их взаимной необходимости и ценности практически невозможно.
В конфликтном взаимодействии важно не столько «обозначение различий в подходах», сколько определение того, что Ю.М.Лотман называл «открытым списком разных языков, взаимно необходимых друг другу в силу неспособности каждого в отдельности выразить мир»[22,с.13].
Политические позиции сторон конфликта, используя лотмановский инструментарий, накладываются друг на друга, по-разному отражая одно и то же, располагаются в «одной плоскости», образуя в ней внутренние границы, превращая культурные и политические антонимы в синонимы.
В контексте данных суждений отчетливо видна такая черта российской девиации конфликтного поведения, как “недоговороспособность”, неумение и, главное, нежелание договариваться. «Любой партнер, - блестяще подмечает Л.Гудков, - независимо от близости или интимности отношений, значимости или даже характера связей и отношений, по сути своего социального взаимодействия выступает не как партнер, …а воспринимается заведомо неполноценным, в большей или меньшей степени негативным… враждебным, агрессивным, чужим, угрожающим тебе »[10,c.282].