7. Не институционализирована роль посредника(в новейшей российской истории можно вспомнить только Алексея Кудрина, активно предлагавшего себя в качестве посредника в переговорах между властью и оппозицией после митингов протеста в декабре 2011 г.), «политического «брокера», проясняющего и разграничивающего распределение потребностей и интересов в обществе, участвующего в ведении переговоров, необходимых для согласования и максимизации степени удовлетворения данных потребностей и интересов, способом, совместимым с нормами государственной политики и управления.
«При сопоставлении с западными обществами, - артикулирует С.Цирель,- сегодня мы достаточно отчетливо видим три компоненты структуры российского общества: первая компонента - личные отношения вместо формальных в стандартных ситуациях, вторая компонента - неумение договариваться между собой для решения более сложных проблем, отсутствие гражданского общества и третья компонента -несамостоятельность, привычка подчиняться и полагаться на власть, сочетающаяся с (или даже включающая в себя) недоверием к власти и стремлением ее обмануть» [47,с.53].
Базовые суперпозиции построения институциональной модели полей конфликта носят для культурно-исторических традиции «холодных» или «теплых» обществ парадигматический характер. Корневое различие состоит в том, что для «холодной» модели в характерна медиативная структура, тогда как для «теплой» - дуалистическая. При доминанте дуалистического принципа стороны конфликта стремятся к максимальной партисипации, т.е. к экзистенциальному отнесению к одному из полюсов, при максимальном взаимоотчуждении. Субъекты конфликтного взаимодействия предельно герметизированы. Односторонняя партисипационная направленность порождает симметричные негативные действия. Конфликт перестаёт адекватно описываться,начинает "разбухать", его содержательные и позитивные значения нерефлективно поглощаются негативными смыслами и коннотациями. Поле конфликта «разворачивается» сверх меры, сохраняющей необходимый уровень стабильности социума,место конструктивных противоречий занимают противоречия деструктивные, «перетягивание каната» закрывает возможность для социальной динамики. Происходит деэтизация, деэстизация и "раскультуривание" конфликта.
Использование подходов Л.Пая и С.Циреля к исследованию российской конфликтной модели дает возможность глубже понять причины наблюдающейся доминирующей ситуации, которую американский политолог русского происхождения Николай Злобин справедливо охарактеризовал так:«сегодня человеческое противостояние и конфликтность в России зашкаливают беспредельно» [17]. Особенности «теплой» конфликтной модели характерны и для России, причем в нашей стране они имеют долгую историю. Для понимания уместно и полезно вспомнить «конфликтную» характеристику российского общества М.М.Сперанского:
«Россия, разделённая в видах разных состояний, истощает силы свои взаимной борьбой их и оставляет на стороне правительства всю неограниченность действия» [43,с.17].
Как было отмечено ранее, ядро исследовательской программы Д.Норта включает в себя концепцию “естественного государства”, которое «снижает проблему повсеместного распространения насилия путем создания господствующей коалиции, члены которой обладают особыми привилегиями. Логика естественного государства вытекает из того, как оно решает проблему насилия. Элиты - члены господствующей коалиции - соглашаются уважать привилегии друг друга, включая права собственности и доступ к определенным видам деятельности. Ограничивая доступ к этим привилегиям только членам господствующей коалиции, элиты создают надежные стимулы сотрудничать, а не бороться друг с другом. Поскольку элиты знают, что насилие приведет к снижению их собственных рент, они имеют стимул к тому, чтобы прекратить борьбу. Кроме того, каждая элитарная группировка понимает, что другие группы сталкиваются с такими же стимулами. Так политическая система естественного государства манипулирует экономической системой для создания ренты, которая затем обеспечивает политический порядок» [28,с.62].
И здесь мы опять должны вернуться на уровень конфликтологической парадигмы. Ведь что мы имеем в виду, говоря о характеристиках «общества ограниченного доступа»?
Это его принципиальная перегруженность неуправляемыми конфликтами, накопление их в приватных руках, устранение в частных интересах. Один вдумчивый автор обратил внимание, что сущность заключается именно в том, что российская власть, не решая конфликты и не справляясь с ними, «всегда занята недопущением их в политику. Ни один участник конфликта не найдет в ней арбитра без сложного и дорого поиска. Не управлять оказывается выигрышной стратегией руководства» [30,с.48].
Институциональная структура национальной конфликтной модели
Вопрос о национальной конфликтной модели может быть сведен к вопросу о социальных, психологических, политических механизмах разрешения конфликтов, который, в свою очередь, может быть рассмотрен в следующих рамках[2]:
- критерии упорядоченности социальных полей конфликта - в социуме либо сформированы устойчивые представления о приемлемом уровне конфликта как продуктивного элемента социального взаимодействия, позволяющего отрефлексировать собственную позицию, оптимизировать конфликтную ситуацию, внести в нее необходимые коррективы, либо отрицается продуктивность конфликта, а признается лишь борьба на уничтожение;
- мера антропоцентричности или власте(иерархо)центричности, в способах действий или механизмах разрешения конфликтов. В первой модели данные механизмы определяются институциональной системой «работы» с конфликтом, соизмеримой с человеком и ориентированной на него, в которой решение конфликтных социальных проблем ищут в гражданских сетевых связях, на разных уровнях, в различных точках горизонтальных коммуникаций. Во-второй - коммуникативные конфликтные отношения завязываются на власть, единственным, закрепленным в традициях способом действий является жалоба начальству, все неразрешенные конфликты центрируются на вершину управленческой пирамиды, где социальный организм концентрирует конфликты и куда канализируется конфликтная социальная энергия, некомпенсированная, неперекрытая и нецивилизованная. Истина, сила и право в разрешении конфликтов всегда остаются за иерархией, которая является носителем и выразителем идеи целого, всегда стремящегося к снятию конфликта всеми сдерживающими, репрессивными, силовыми способами. В этой парадигме конфликт зачастую разрешается или покупается ценой победы иерархии над здравым смыслом;
- - критерии эстетической оформленности конфликта - обеспечивает ли стиль разрешения конфликта, выхода из негативной ситуации психологический комфорт, рождает ли чувство защищенности? Перефразируя Олдоса Хаксли, можно сказать, что «главное ведь не в том, чтобы выйти из конфликта, а в том, кем ты выйдешь».
Дэвид Лэндес подчеркивал, что «существуют культуры, которые я называю токсичными… они калечат тех, кто держится за них» [56,p.30]. Соответственно, главным для нашего анализа являются те, по формуле Т. Парсонса, «институционализированные стандарты»[34,с.701] нормативной конфликтологической культуры российского общества и глубинного архетипа «конфликтологического разума» российского народа, которые влияют на « токсично-конфликтогенный» тип российских социальных форм.
Российская трансформационная модель является, говоря словами Дугласа Норта «отрезвляющим примером того, как может работать человеческое стремление к созданию преднамеренно структурированного общества» и может служить примером наиболее поразительного случая «умышленно вызванного, быстрого распада государства во всей человеческой истории» [29,с.23].
Для теоретизации вопроса о национальной конфликтной модели необходимо изменить угол зрения: каков “национальный стиль” развития страны в миросистеме, характеризующийся особенностями режимов и грамматик, жестко или нежестко навязываемых миросистемой правил»[52,с.83], какова природа конфликта постсостояния между воздействием традиций прошлого и их публичным отвержением (Дарендорф).
Необходимо отметить, что в России конфликты нередко принимали особенно острый, обвальный, разрушительный, катастрофический характер, ведущий к быстрому и «неожиданному» (революционному, а не эволюционному) слому всех или большей части институтов, в том числе и самого государства.
Морис Палеолог, посол Франции в Петербурге в 1914-1917 гг., артикулировал, что на Западе «самые быстрые и полные изменения связаны с переходными периодами, с возвратом к старому, с постепенными переходами. В России чашка весов не колеблется, она сразу получает движение. Все разом рушится, все образы, помыслы, страсти, идеи, верования, все здание»[32,с.57].
Кризис и распад оказывались зачастую единственным механизмом преобразования России. Четыре отличающихся друг от друга революции за одно столетие, две из которых привели к развалу страны. Императорская власть и мощная бюрократия, имеющие за собой многовековые традицию, перестали существовать за 24 часа в феврале 1917 года. Стремительность произошедшего уже тогда поражала современников. Василий Васильевич Розанов писал: «Русь слиняла в два дня. Самое большое - в три. Даже “Новое время” нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь. Поразительно, что она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей. И собственно, подобного потрясения никогда не бывало… Переход в социализм и, значит, в полный атеизм совершился у мужиков, у солдат до того легко, точно в баню сходили и окатились новой водой. Это -- совершенно точно, это действительность, а не дикий кошмар…Самое разительное и показующее все дело, всю суть его, самая сутенька -- заключается в том, что “ничего в сущности не произошло”. Но все -- рассыпалось»[38].
А.И. Солженицын: «Кто же мог ожидать, кто бы взялся предсказать, что самая мощная Империя мира рухнет с такой непостижимой быстротой? Что трехсотлетняя династия, пятисотлетняя монархия даже не сделает малейшей попытки к сопротивлению. Такого прорицателя не было ни одного. Ни один революционер, никто из врагов, взрывавших бомбы или только извергавших сатиры, никогда не осмеливались такого предположить. Столетиями стоять скалой -- и рухнуть в три дня? Даже в два: днем 1 марта еще никто и не предлагал Государю отречься днем 3 марта отрекся уже не только Николай II, но и вся династия» [41].
В дневнике А.Черняева, многолетнего ближайшего помощника М.С.Горбачева, приводятся слова Б.Н.Ельцина: «Я назвал Михаилу Сергеевичу сроки - декабрь,в крайнем случае - часть января - в которые мы заканчиваем с одной эрой и переходим в другую »[49,с.1036].
Отмечаемая в многочисленных исследованиях и свидетельствах очевидцев видимая легкость распада имперской России в 1917 г. и советского государства в 1991 г., подтверждают концептуальный вывод Ю.Пивоварова: «русское государство, русская институциональная система, даже русская полицейщина - при всей их грозности, грузности, громадности, при всех страхах, которые они наводили (наводят - это сохранилось) на ближних и дальних, - чрезвычайно неустойчивы, неэластичны, неэффективны, но: хрупки и ненадежны» [36] и показывает «тот наворот русской жизни, который состоит в том, что русский человек ставит себя в... ситуацию всегда предельную (!), выход из которой - всегда радикальный (или в ту, или в иную сторону)» [24,с.29].
Корниувеличения социальной напряженности и конфликтности в российском обществе -в асинхронном преобразовании различных сфер социума, в дисгармонии между культурными, политическими и экономическими ценностями и приоритетами, разделяемыми разными социальными группами. Во-вторых, в противоречивом сочетании конфликтующих укладов - феодального и постсовременного, в конгломератном характере общества, для которого «характерно длительное сосуществование и устойчивое воспроизводство пластов разнородных моделеобразующих элементов и основанных на них отношений. Эти пласты образуют внутри общества отдельные анклавы, эффективность организованности которых позволяет анклавам выживать в рамках обрамляющего общества-конгломерата, сохраняя между собой неизменные или мало изменяющиеся пропорции» [4;5].
Зафиксируем - силовые линии социального поля (зоны социального пространства, в которых конфликтное взаимодействие принимает особо интенсивный характер), по которым можно оценивать напряженность социума, в российском (и, в общем, и в постсоветском) пространстве, быстро проходят некий пороговый уровень и радикально меняют социально-политический ландшафт в считанные дни и даже часы. О том же повествует и Д. Фурман: «Опыт других систем этого “вида” говорит о том, что летальный кризис всегда “подкрадывается незаметно” - его неожиданность имманентна системам, в которых нет обратной связи власти общества, где в избытке поступают сигналы об опасностях не реальных, но не поступают сигналы об опасностях реальных»[46,с.154].
П. Штомпка, разрабатывая теорию переходных состояний, выдвинул концепт травмы как определенной патологии социума, когда контекст человеческой жизни и социальных действий теряет гомогенность, согласованность и стабильность [50,с.6-17]. Травматические события вызывают нарушение привычного образа мысли и действий, меняют, часто трагически, жизненный мир людей, их модели поведения и мышления. Могут быть травмы, не основанные на травматических ситуациях, а вызванные распространением представлений об этих событиях. К состояниям негативных последствий социальных перемен, схожими с культурной травмой, относятся аномия, цивилизационная некомпетентность, социальное трение, синдром недоверия, коллективное чувство вины, коллективное чувство стыда, кризис идентичности, кризис легитимности, культурный лаг.