Санкт-Петербургский государственный университет
Системные конфликты в России: концептуальные основания анализа
Алейников Андрей Викторович
доктор философских наук доцент
Аннотация
конфликтный социум моедль институциональный
Во второй части статьи предпринята попытка анализа тенденций повторения определенных институциональных схем и исторических истоков особенностей конфликтных взаимодействий и реальных поведенческих практик конфликторазрешения в российском социуме. На основе концептуального инструментария анализа "холодных" и "теплых" обществ, обобщенной модели политического процесса в незападных обществах и "порядков ограниченного доступа", выделены уровни описания конфликтной модели социума, типологизирующие инвариантные конфликтные ситуации определенного типа, их структуру, свойства и особенности, а так же совокупность выработанных и используемых приемов конфликторазрешения, набор стереотипных сценариев конфликтного поведения. Анализ социальных, психологических, политических механизмов разрешения конфликтов позволил выделить два типа конфликтного стиля переходного общества. Разнообразие существующих национальных систем институционализации конфликтов можно представить в виде социально-политического континуума, отражающего способность соответствующих обществ адаптироваться к конфликтам и даже целенаправленно управлять ими в своих интересах. Проблемы российских трансформаций связаны именно с отсутствием такого политико-социального континуума, при котором конфликты не регулируются рационально, якобы "решаются", а на деле подавляются.
Ключевые слова: Россия, конфликт, конфликтогенность, трансформация, конфликтная модель, конфликтный стиль, консенсус, социум, институты, конфликторазрешение
Abstract
The second part of the article analyzes tendencies of repetition of particular institutional schemes and historical sources of conflict interactions and actual experience in conflict resolution at the Russian society. Based on the conceptual analysis of the 'cold' and 'warm' societies, generalized model of political processes in non-Western societies and 'limited access procedures', the author of the article describes the conflict model of society, types, structures and peculiarities of invariant conflict situations as well as the combination of developed and usable methods of conflict resolution and a number of stereotypical scenarios of conflict behavior. The analysis of social, psychological and political mechanisms of conflict resolution has allowed to define the two types of conflict style of the transitional society. The variety of all national systems of conflict institutionalization can be presented in the form of the political and social continuum reflecting the ability of societies to adjust to conflicts or even manage them for their own benefit. The problems experienced by the Russian society now are caused by the absence of such a political and social continuum. Conflicts are not managed rationally. They may seem to be 'resolved', but actually they are just suppressed.
Keywords: Russia, conflict, conflictogenity, transformation, conflict model, conflict style, consensus, society, institutions, conflict resolution
Вводные замечания
Состояние российского социума, проанализированное нами в первой части статьи, очень ясно диагностировал на материалах послереволюционной России В.П.Булдаков: «Практически не осталось людей, живущих в гармонии со своим социальным окружением и давлением ”внешнего мира”. Противоречия носили настолько сложный, системно-парализующий характер, что возник синдром “гордиева узла”, который проще разрубить, чем распутать… Эти фрустрационные судороги… сказываются и сегодня»[6,с.732]. Актуальность подобного конструкта подтверждает и другой авторитет: «Российское общество в 1861-1914 г.г. развивалось «по сценарию, как будто специально написанному для него теорией социального конфликта, - конфликт стал неотъемлемой частью общественной жизни, а вражда различных социальных групп, борьба за групповые интересы, насилие ради их достижения - нормой» [26,с.37]. Естественно, что хронологические рамки данного сценария гораздо шире. Симптоматичны социологические исследования глобального индекса миролюбия, определяемого агрегированием 23 показателей, объединенных в три основные группы: наличие и масштабы внутренних и международных конфликтов, в которых участвует государство; уровень стабильности и безопасности внутри государства; уровень милитаризации государства и оценивается по шкале от 1 (максимальное миролюбие) до 5 (минимальное миролюбие). Для постсоветской России индекс миролюбия в 2012 году составил 2,938. Первое место по миролюбию (индекс 1,113) заняла Исландия, а последнее (индекс 3,392) - Сомали. Россия занимает 153 место из 158 между Корейской Народно-Демократической Республикой и Демократической Республикой Конго [27].
Т.Парсонс утверждал, что именно ценностно-нормативный консенсус в обществе обеспечивает социальный порядок, а максимальное распространение не находящихся в конфликтных отношениях, потенциально примиряемых базовых ценностей и норм, их институционализация обеспечивает стабильность и четкое функционирование общества [33].В сравнительном же исследовании ценностей, проводимом В.Магуном и М.Рудневым, зафиксировано, что по параметрам «благожелательность» и «универсализм» (приятие чужого) Россия занимает одно из последних мест и принадлежит к числу европейских стран с низким межиндивидуальным ценностным консенсусом по большинству базовых ценностей.
Симптоматично, что разработанная Карлом Шмиттом фундаментальная дихотомия «друг / враг», определяющая суть конфликтной модели, обращена не только внутрь российского социума, но и вовне. По результатам опроса Всемирного экономического форума, который оценивал степень дружелюбия к иностранцам, Россия - из лидеров, уступая «пальму недружелюбия» Венесуэле и Боливии и опережая Иран, Пакистан и Саудовскую Аравию [60].
Приведем замечательную красноречивую формулировку в одном из выступлений на солидной научной конференции: «Мы - страна сбывшейся конфликтологии» [42,с.98].
Значимость исследования российских «кейсов» системных конфликтов модернизационных рисков глобального мира «текучей современности» (З. Бауман) («реалистические» и «нереалистические» конфликты Л. Козера, «рациональные» и «нерациональные» конфликты Т. Шеллинга, «деструктивное поведение» и «конфликтное поведение» Й. Галтунга, «противоречие» и «конфликт» Э.Гидденса, «конфликты интерпретаций» П. Рикера, «конфликты идентичностей» Д. Бертона и Д. Ротмана), представляется особенно очевидной в силу того, что сегодня необходимо представлять драйверы и триггеры [25,с.42-65] возможного разрушения российской системы.
Корпус опубликованных в последнее десятилетие научных работ по проблеме трансформации в России довольно значителен, а разнообразие оценок российского политического развития и его перспектив многомерно. При этом эта рефлексия поиска искомой сущности России предельно конфликтна и сегодня, и в прошлые века. Сколько-нибудь полное, даже сугубо библиографическое, описание этого пласта работ политиков и политтехнологов, публицистов и академических политологов, философов и социологов в рамках статьи представляется невозможным.
Ключевым в данном контексте представляется анализ тенденций повторения определенных институциональных схем и исторических истоков трудностей имплантации модернизационных проектов в России.
Конфликтологическое пространство теплых незападных обществ ограниченного доступа (Д.Норт, Л.Пай, С.Цирель)
Разломы и конфликты связаны с долговременными процессами, обладают определенной инерционностью и не могут быть прекращены по повелению власти.
Р.Дарендорф отмечал, что «в то время как общее объяснение структурной подоплеки всех социальных конфликтов невозможно, процесс развертывания конфликтов из определенных состояний структур, по всей вероятности, применим ко всем их различным формам» [12,с.142].
Методология обнаружения доминантного размежевания, диагностирования основной для конкретного этапа трансформации общества линии конфликтного противоборства обозначена им так: «конфликт является великим стимулом перемен, и нашей задачей в мире, в котором перемены представляют собой единственную надежду, должно быть обуздание конфликта с помощью правил, посредством конституции свободы» [13,с.41], «с философской точки зрения трудно разглядеть, какие могут быть модели общества, не относящиеся ни к равновесному, ни к конфликтному типу» [14,с.358].
Л.Коузер подчеркивал, что «социальные структуры отличаются по степени конфликта, который они могут выдержать» [20, с.32].
Отправной точкой описания и анализа конфликтной модели общества может быть выделение двух основных уровней.
Первый - онтологический, типологизирующий конфликтные ситуации данного типа общества, их структуру, свойства и особенности, которые остаются инвариантными. Вопрос заключается в следующем: какова конфигурация институтов, которая позволяет обществу находить адекватные ответы практически на любой вызов? Конфликтные модели обществ разграничены по разным типам взаимосвязей между вызовами и ответами и разными стратегиями преодоления социального дискомфорта, типов поведения в конфликте. Следовательно, речь о наличии в обществе институциональной обеспеченности интегрирующих механизмов, сочетании условий, позволяющих компенсировать или нейтрализовать структурные конфликты внутрисоциума.
Второй - операциональный, т.е. совокупность приемов конфликторазрешения выработанных и используемых в рамках данного типа общества, набор стереотипных сценариев конфликтного поведения. Определяющим в этом контексте является понятие насилия, представляющее собой форму, выражающую конфликтные отношения, которые проявляются как способы координации между структурами различных социальных позиций. Характер основных свойств социального пространства (в терминологии Пьера Бурдье) определяет структура насилия.
На этом фоне из социально-философского тезауруса поиска иных, более адекватных ракурсов анализа тенденций развития постсоветского российского общества наиболее актуализируется фундаментальная концепции Дугласа Норта и его соавторов, которая имеет принципиальное значение в конфликтологическом понимании развития общества.
Можно утверждать, что их трактовка как прогресса, так и его последующего торможения в системе так называемого порядка ограниченного доступа и «естественного государства», которое формирует условия для рент и распределяет их среди элиты, является, безусловно, важнейшим шагом в развитии конфликтологической интерпретации российской истории. В центре их исследования находится решение проблемы насилия в различных социальных порядках, выбор механизмов доступа к экономическим или политическим ресурсам, то есть контроля над насилием и перераспределением. Конечно, здесь прослеживается активная рецепция подходов К.Поппера к классификации открытых и закрытых обществ.
Но у Норта очень важен следующий сильный посыл, логика которого противоположна чистому теоретизированию, а работает в эмпирических исследованиях. «Мы стремимся определить, - подчеркивают авторы основную проблему исследования, - приводит ли рассеянный контроль над насилием к угрозам его применения, играя центральную роль в социальном порядке, или контроль над насилием консолидирован и поэтому многие отношения осуществляются без угрозы насилия. Порядки ограниченного и открытого доступа коренным образом отличаются друг от друга по отношению к этим измерениям насилия и организации насилия» [28,c.57].
Важно и то, что в конфликтологическом контексте это позволяет радикально изменить оптику анализа процессов структурно-функциональной дифференциации социально - групповой и институциональной систем и рефлексивно реконструировать более сложные системы интеграции и обмена, коммуникаций между отдельными подсистемами, анализировать не артикулируемые и не кодифицируемые последствия конфликтных взаимодействий. Данный «конфликтно-институциональный» подход предлагает наиболее приемлемый выбор средств для формирования концептов изучения институциональных изменений российского общества, акцентируя фокус оптики на системе формальных и неформальных норм и правил и организаций, сдерживающих и контролирующих насилие.
В такой системе координат насилие - это такой способ институционализации конфликта, при котором одни индивиды или группы людей с помощью различных средств внешнего принуждения и манипулирования подчиняют себе сознание, волю, способности, собственность и свободу других в целях овладения и распределения ресурсов. Структура насилия строится на технике обесценивании его объекта, непризнании за ним каких-либо достоинств, прав, суверенности, на силовом принуждении к тому, что считает правильным или желательным обладатель ресурсов.
Что же представляет собой порядок ограниченного доступа? Для его характеристики обратимся к цитированию авторов концепции. «Порядок ограниченного доступа характеризуется господством социальных взаимоотношений, организованных при помощи личных связей, включая привилегии, социальные иерархии, законы, которые применяются не ко всем одинаково, незащищенные права собственности и распространенное представление о том, что не все люди были созданы равными» [28,с.54].
У любого индивида есть выбор - попытаться самому заработать на жизнь продуктивной деятельностью либо отнять то, что заработал его сосед. Второй вариант, предполагающий насилие, имеет разрушительные последствия,поскольку чистый выигрыш победителя в вооруженном конфликте всегда меньше совокупных потерь проигравшей стороны, а опциинасильственного изъятия заработанного снижает стимулы к производительной деятельности.