Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

новилась для человека невыносимой — как, например, при не­ излечимой болезни, при слишком глубокой старости — даже рекомендовали торопить искусственно смерть. И многие очень видные представители школы, в их числе сам основа­ тель школы Зенон и его преемник Клеанф кончили самоубий­ ством. Бл. Августин и спрашивает: раз зло не касается челове­ ка добродетельного, то почему больному уходить из жизни? Все трудности, сопряженные с болезнью, слабостью и т. д. — должны, говорил бл. Августин, проходить мимо мудреца, не касаясь и не задевая его. Августину это возражение казалось уничтожающим. И стоики, в самом деле, ничего не могли придумать в ответ на такие возражения. Они говорили, прав­ да, что и смерть есть нечто внешнее, не касающееся мудреца, но этот ответ был явно искусственным. Явно было, что стои­ ки все же признавали, что бывают такие жизненные трудно­ сти, с которыми даже мудрецу справиться не дано. А для бл. Августина, как для христианина, это было наиболее суще­ ственным. Раз так, раз мудрость стоиков не всегда спасает,

значит, и добродетели у них, и их добро не настоящие. Virtutes gentium splendida vitia sunt — «добродетели язычников, — торжествующе восклицал он — только блестящие пороки»42.

Но Августин писал уж в конце IV и начале V века после

Р. X., т. е. в ту эпоху, когда стоическая школа окончила свое дело, и его возражения были направлены не столько против стоиков-язычников, сколько против христиан, усвоивших себе взгляды стоиков, главным образом против знаменитого ерети­ ка Пелагия и его товарищей. И все же, скажу, несмотря на блестящее дарование бл. Августина и несмотря на то, что цер­ ковь приняла его сторону и осудила Пелагия, дух стоиков все же господствовал в течение Средних веков в католичестве, да и сейчас продолжает господствовать как в светской, так

и в духовной философии. Стоицизм постольку именно, поско­ льку он вышел из духа Сократа, гораздо ближе к христианст­ ву, чем это думал блаженный Августин и чем думают пред­ ставители современной богословской мысли. При всем их теоретическом материализме, они основную задачу свою виде-

245

ли именно в том, чтобы выдвинуть в человеке его разумную, т. е., конечно, духовную сторону — которую они хоть и назы­ вали ήγεμονικόν (Zeller. Ш-1. 198)43, но которая, в конце кон­ цов, для них была даже не первенствующей, а единственной, заслуживающей внимания стороной человеческого существа. Я не преувеличу, если скажу, что фактически она была для стоиков сущностью человека. Сенека, не обинуясь, писал: ra­ tio nihil aliud est, quam in corpus humanuni pars divini spiritus mersa (Sen. Ер. 66. 12; Zeller. HM. 200), т. е. «разум есть не что иное, как вошедшая в человеческое тело часть божествен­ ного духа»44. Или Эпиктет: ai ψυχαι <...> συναφείς τω θεώ ατε αυτού μόρια οΰσαι και αποσπάσματα (Epikt. Diss. I. 14. 6; Zeller.

Ш-1. 200), т. е. «души связаны с богом, как вышедшие и вы­ делившиеся из него частицы». Или еще Сенека говорит, что великая, добрая душа есть Deus in corpore humano hospitans (Sen. Ер. 31. 11; Zeller. ИМ. 201), т. е. «Бог, живущий в че­ ловеческом теле». И тем больше проявляется близость души к богу, чем решительнее мы отдаемся во власть разуму. И уче­ ние о неизменности судьбы, о котором мы уже говорили, не

только не находится в противоречии с божественностью души и ее разумной сущностью, но непосредственно с этим связано. Душа, как разумная сущность, не хочет отклониться от царст­ вующего в мире необходимого порядка. Она вольна выбирать между истиной и ложью, и ее разумная истина состоит в при­ знании и в подчинении космическому строю. Она же, будучи неотделимой частью целого, в конце концов, должна разде­ лить и судьбу целого. И т<ак> к<ак> целое погибнуть не мо­ жет, то и душа, по учению стоиков, должна быть вечной. При­ чем одни, как Хрисипп, считали, что только души мудрых вечны, другие — что все души в этом смысле равны. Первый взгляд, по-видимому, более соответствует духу школы, ибо вечность принадлежит только разумной части. Вроде того, как и у Спинозы, когда он утверждает: sentimus experimurque nos aeternos esse (мы чувствуем и убеждаемся на опыте в нашей вечности)45 — имеется в виду не эмпирическое человеческое «я», а исключительно его разумная сторона. Но некоторые

246

из стоиков понимали бессмертие души в обычном смысле этого слова — приближаясь даже в этом к христианскому уче­ нию. В особенности близок к христианскому мировоззрению был Сенека, о котором даже создалась легенда, что он нахо­ дился в сношениях с апостолом Павлом — до того не только его мысли, но даже выражения напоминают собою учение первых христиан. Он пишет: «Когда наступит тот день, кото­ рый разделит эту смесь божественного и человеческого, и я покину это тело, в которое я некогда вошел, и сам предамся богам — этот день будет последним днем смертного существо­ вания, началом новой и более продолжительной жизни». Или еще: dies iste, quem tamquam extremum reformidas, aeterni natalis est (Zeller. III-l. 203), т. е. «тот день, которого ты страши­ шься, как последнего дня, есть день рождения вечности»46. Наше тело есть только временный приют — breve hospitium (Sen. Ер. 120. 14f; Zeller. III-l. 203) — для духа. Мудрец знает это и не боится разлуки с телом: Seit enim, quo exiturus sit, qui, unde venerit, meminit (Sen. Ep. 120. 14f; Zeller. III-l.

204) — «ибо тот, кто помнит, откуда он пришел, знает тоже, куда он и уйдет»47. Такими рассуждениями полны сочинения стоиков, особенно позднейших. И, повторяю, они не только не противоречат общему духу их учения, но как раз наоборот:

в них, пожалуй, ярче всего выявляются основные задачи их философии.

Стоики, по своему устремлению, были настоящими уче­ никами Сократа. Стоики, несмотря на все видимое несходство их основных пунктов, были глубоко родственными Платону, ибо корень их был общий — Сократ. Или, лучше сказать, то, что вдохновляло Сократа, то вдохновляло и Платона и стои­ ков. Потому-то их философия так тесно соприкасалась с ре­ лигией; по той же причине центральным учением стоиков было учение о человеке и главной темой, которую они разра­ батывали, была тема этическая. Целлер справедливо говорит о стоической школе: «Ни одна из предыдущих философских систем не сплеталась так тесно с религией, как система стои­ ков. Все их мировоззрение исходило из созерцания божест-

247

венной сущности, порождающей из себя и объемлющей все конечные существа, которые она проникает своею силой и ко­ торыми она управляет посредством неизменных законов.

Это учение в самом корне своем религиозно и нет у стоиков ни одного сколько-нибудь значительного утверждения, кото­ рое не состояло бы в той или иной связи с их теологией»48.

И это верно. Не только их теологические построения, но даже их взгляд на природу и их этика насквозь пропитаны религи­ озностью. Их физика начинает с установления положения, что все вещи исходят из божества и возвращаются в лоно бо­ жественного, ибо божество есть начало и конец мирового раз­ вития49; их этика начинается с идеи божественного закона, ко­ торый, как вечный разум, должен всегда руководить действиями людей и требует подчинения божественной воле, слияния отдельных воль с волей высшего существа. Нравст­ венные обязанности получают, таким образом, религиозное обоснование, все добродетельные поступки являются исполне­ нием божественной воли и божественного закона. Их космо­ политизм, т. е. признание, что родиной человека является не та или иная страна — а весь мир, — положение, в котором стоическая мораль доходит до своей предельной вышины — тоже, главным образом, обосновывается на том, что все люди равно объединяются в боге50. В свою очередь внутренняя уве­ ренность и твердость философа, чувство свободы и абсолют­ ной независимости, главным образом, держится у стоиков на убеждении близости человека к богу. Так что стоицизм вы­

ступал уже с первых своих шагов, как это видно из сохранив­ шихся после Клеанфа отрывков, одновременно и религиозной

ифилософской системой51. Наряду с платонизмом он стре­ мился заменить собой одряхлевшую национальную религию

ив значительной степени достигал этой цели. Я потому так долго остановился на стоической школе, что в ней с наиболь­ шей ясностью сказался смысл того, что задумал Сократ, когда высказал впервые свою парадоксальную мысль о том, что доб­ родетель и знание одно и то же. Теперь нам понятно, что ра­ зумел Сократ под знанием и почему он отождествлял его

248