Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

лось, и т<ак> к<ак> главной исключительной задачей их было не покориться природе, а победить ее, то в конце концов она

иопределила собой все основные их идеи. Они утверждали, что κοιναί έννοιαι (Zeller. Ш-1. 128), т. е. общие идеи, образую­ щиеся у всех естественным путем из опыта, дают нам истину

ичто даже высшие идеи, т. е. идеи добра и Бога имеют такое происхождение, но на самом деле они искали истину именно

внаучном сознании, как его понимали Сократ и Платон,

т. е. в познании, которое создается не само собой, а искусст­ венно, в методически созданном и проверенном знании. Толь­ ко оно дает человеку прочную и непоколебимую уверенность, составляющую сущность стоической философии, ибо, повто­ ряю, только при такой уверенности стоик мог противопоста­ вить — как он это делал — свое убеждение убеждению всех людей. Так что, в последнем счете, им приходилось признать, что хотя источником познания является восприятие, но исти­ на и заблуждение открываются лишь мыслящему разуму

идуша не только пассивно воспринимает впечатления мира, но и активно их обрабатывает. И все же основное противоре­ чие это проходит через всю их систему. Вслед за циника­ ми они придерживаются строжайшего номинализма, т. е. утверждают, что действительное существование имеют лишь единичные вещи и что общее, постигаемое лишь мыслью, не существует. Тут опять у них то же противоречие, что

иу Аристотеля. Мыслимое не существует, но только мысли­ мое истинно. И все же именно мыслимое, т. е. то, что как буд­ то не существует, более всего ценно и нужно стоикам, ибо все их учение построено на том, что одна лишь истина дает

прочную непоколебимую уверенность. Передают — и это чрез­ вычайно характерно для учения стоиков, — что уже Зенон не­ посредственное восприятие изображал, растопыривая пальцы руки, первый мыслительный акт, признание разума — сжимая

пальцы; понятие — сжимая руку в кулак, а науку — тесно сжимая кулаки обеих рук27. И разница здесь не только коли­ чественная, как может показаться, а, скорее, качественная. Че­ ловек, живущий непосредственными впечатлениями, чуждый

235

науке, еще подобен животному: он всецело подвластен приро­ де. Кто постиг настоящую истину, тот живет в мире добра, в мире над — или, если хотите, сверх-природном. В этом, и

только в этом — мы не должны забывать этого, — было дело стоиков. Т. е. их теория отождествлялась всецело с практи­ кой. Они считали, что познание тоже εν τόνφ καΐ δυνάμει (Stob. Eel. IL 128; Zeller. IH-1. 80), т. е. в напряжении, в росте силы и власти28. Если хотите, тут сказалась свойственная всей фи­ лософии, но открыто и ясно формулированная только в наши дни Фридрихом Нитше Wille zur Macht, воля к власти. Фи­ лософия не столько изучает и изучала, сколько созидает и превращает одно в другое. Когда стоиков спрашивали, в чем истина, они отвечали, что истинное представление это такое представление, которое нам изображает действительность та­ кой, как она есть. Но это, конечно, не ответ. Ибо вопрос в том, как узнать, какое представление соответствует, какое

не соответствует действительности. И тут чрезвычайно любо­ пытно, как выходят стоики их этого затруднения. Зенон, по словам Цицерона, утверждал: ad haec, quae visa sunt, et quasi accepta sensibus assensionem adjungit animorum; quam esse vult in nobis positam et voluntariam (Cic. Acad. I. 14, 40; Zeller. III-l. 82), т. е. к тому, что нам дано, к тому, что воспринимается чувствами, требуется еще согласие (т. е. признание) душ; и это уже в нас заложено и свободно29. Т. е., по учению стоиков, непосредственными впечатлениями истина не добывается, ис­ тина зависит от нас так же, как и наши действия; поэтому мудрец отличается от глупца не только своей жизнью и обра­ зом действий, но и своими мыслями, убеждениями30. Правда, им не удается последовательно провести этот принцип в своей теории познания. Они все-таки принуждены признать, что есть представления, которые навязываются нам с такой силой, что мы их поневоле признаем. И даже этим представ­ лениям они придают особенное значение, видя в необходимо­ сти, с которой они нам навязываются, доказательство их ис­ тинности. Это противоречие для стоиков было неустранимо. Оно является выражением той двойственности устремлений,

236

которой проникнута вся их система. С одной стороны, им хо­ телось быть как можно ближе к природе, слиться с природой; с другой стороны, как мы помним, они главной целью своей ставили победу над природой. Природа и разум, за которыми они хотели признать разные права, у них фактически всегда напряженнейшим образом боролись за преобладание. Причем, в последнем счете, победа всегда оказывалась на стороне разу­ ма. Так было, мы помним, в этической области, так и в тео­ рии познания. Иначе быть не могло в школе, вышедшей из Сократа и желавшей прежде всего продолжать дело Сокра­ та. Мы сейчас увидим, что та же борьба устремлений сказа­

лась и в других, разрабатывавшихся стоиками вопросах. Они особенно много внимания отдавали физике, не той специаль­ ной науке физике, которая существует в наше время, а той науке о природе (φύσις) в широком смысле слова, которая су­ ществовала в древности. Эта наука имела своими главными темами: учение о последних основаниях, учение о происхож­ дении и устройстве вселенной, о неразумной природе и о че­ ловеке. Основными чертами их воззрения на природу могут быть названы — материализм и пантеизм.

После всего сказанного нами об этике стоиков менее все­ го можно было ожидать встретить у них материалистическое понимание природы. Но тем не менее это так. οντά γαρ μόνα τα σώματα καλοϋσιν επειδή δντος το ποιείν καΐ πάσχειν (Zeller. ΙΙΙ-1. 117), т. е. стоики признают существующими только тела, ибо существующее должно производить действие и подвергаться действию. Производить же действие и подвергаться дейст­ вию может, по их мнению, только то, что имеет телесную природу. Конечно, чтобы не отказываться от своих основ­ ных этических задач, стоикам пришлось до чрезвычайности широко применять понятие о телесном. По их учению, душа человека телесна, Бог — телесен. Больше того: они многие свойства предметов признавали телесными. Даже доброде­ тели и пороки они признавали телесными. Сенека говорит: placet nostris, quod bonum est, esse corpus, quia quod bonum est, facit: quidquid facit corpus est... sapientiam bonum esse dicunt:

237

sequitur, ut necesse sit illam corporalem quoque dicere (Sen. Ep. 117. 2; Zeller. III-l. 119). По-русски: «Наши утверждают (Се­ нека всегда говорит «наши», когда речь идет о стоиках), что добро — телесно, потому что все доброе — действенно, а все, что действенно, — телесно... мудрость, говорят они, есть доб­ ро, следовательно необходимо признать мудрость телесной».

Иистину они признавали телесной, и все аффекты, представ­ ления, суждения. Все это определяется материальными влия­ ниями, некоторыми проникающими в материальную же душу πνεύματα, т. е. дуновениями и т. д. Но, несмотря на свой край­ ний материализм, стоики все-таки не хотели принять чисто механическое объяснение природы, как того требовала бы по­ следовательность. Над материей они все-таки ставят силу.

Иэта сила у них, в конце концов, является не чисто механи­ ческой, а творческой, божественной. Οί από της Στοάς δύο λέγον­ τες αρχάς, θεον καΐ αποιον ύλην (Sext. Math. IX. 11; Zeller. III-l.

131), т. е. стоики признают два начала: бога и пассивную ма­ терию31. И такие выражения вы встречаете часто. Сплошь и рядом действенная сила прямо называется богом. Сенека еще определеннее говорит: universa ex materia et ex Deo constant...

potentius autem est ac pretiosus quod facit, quod est Deus, quam materia patiens Dei (Sen. Ер. 65. 23; Zeller. III-l. 132) — «Все состоит из материи и из Бога: но тот, кто действует,

т.е. Бог — могущественнее и ценнее, чем то, что подвержено действию Бога, т. е. материя». Само собой разумеется, что в духе стоической системы и стоических устремлений — при­

знать действующую причину единой. Иначе, говорят они, мир не был бы таким ценным, во всех частях своих согласован­ ным — nisi еа uno divino et continuato spiritu continerentur

(Cic. N. D. II. 7. 19; Zeller. III-l. 133) как выражается Цице­ рон32. Сила эта, конечно, должна быть материальной — она есть теплота или огонь — то, что дает жизнь всему существу­ ющему. Но она должна быть и разумной. Зенон, рассказывает Цицерон, так рассуждал: то, что имеет разум, лучше того, что

разума не имеет; лучше мира нет ничего, стало быть, мир — разумен33. И еще: какая-либо часть того, что само нечувстви-

238

тельно, не может чувствовать; часть мира (например, люди, животные) чувствует, стало быть, невозможно, чтобы мир был лишен чувств. Или тот же Цицерон приводит рассуждения Хрисиппа. Хрисипп говорит: «Если есть нечто, чего сделать человек не может, то тот, кто это сделает, выше человека; че­ ловек не может сделать того, чем полон мир. Тот, кто мог это сделать, тот выше человека. Кто выше человека, кроме Бога? Стало быть, есть Бог»34. Вы видите, как постепенно стоики путем того, что в логике называется μετάβασις εις άλλογένος — переходом от одного рода к другому, т. е. путем явно недозво­ ленной непоследовательности, превращают свой материализм в пантеизм. Они и на этом, как мы сейчас увидим, не останав­ ливаются. Очевидно, гораздо ближе их сердцу была задача Со­ крата, чем Демокрита, и они не столько заботились о том, что­ бы сообразовать жизнь человека с природой, сколько о том, чтобы подчинить природу человеку. Они говорили: τό γαρ ζφον του μή ζφου κρειττον ουδέν δέ τοϋ κόσμου κρειττον ζφον αρ' ό κόσμος (Diog. 143f; Zeller. Ill-1. 135) — т. е. «живое лучше, чем не живое. Лучше мира нет ничего. Значит, мир есть живое су­ щество». Материя, пассивная и безжизненная, у них как будто уходит на второй план. Первоисточником жизни и всякого дви­ жения, высшей, последней причиной, разумом и душой миро­ здания все же является божество. В результате этих двух про­ тивоположных тенденций и создался пантеизм стоиков, т. е. Бог и мир слились для них в одно нераздельное целое. То же существо называется богом, когда мы говорим о его единстве, и миром, когда мы его рассматриваем с точки зрения много­ образия форм, в которых он проявляется в своем развитии.

В связи с их пантеизмом, т. е. с учением, что бог и мир есть одно и то же, находится и их учение о судьбе ειμαρμένη35 и то, что принято называть фатализмом стоиков. Если мир и бог одно и то же, то, само собой разумеется, отдельная личность теряет свою самостоятельность и свое значение, она есть толь­ ко одно звено бесконечной цепи. Бог или мир имеет свои веч­ ные и непреложные законы, и личность, хочет ли она или не хочет, должна этим законам повиноваться. Над всем господст-

239