Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

с себя узы отдельного, индивидуального существования, став­ ший всецело органом некоего общего закона, окончательно преодолевший естественный, природный, свойственный каж­ дому живому существу эгоизм. Так что, повторяю, их форму­ ла «жить сообразно природе» на самом деле значила — жить вопреки природе24. Сенека не раз в этом вольно или невольно признается. Он говорит: Hominis naturam cum stoicis vincere (Sen. Brev. vit. с. 14, 2; Zeller. Ш-1. 267) — «победить приро­ ду вместе (т. е. по учению) со стоиками». Или: Non dat natura virtutem, ars est bonum fieri (Sen. Ер. 90. 44; Zeller. ΙΠ-1.

269) — т. е. природа добродетели не дает; делать добро есть искусство и т. д. Стоики, как и Платон, также стремятся через добродетель разрешить загадку и тайну мира, дать ответ на все мучительные вопросы. Для них человек одновременно принадлежит к двум мирам — к эмпирическому и надэмпирическому, хотя они, в противоположность Платону, как мы увидим, держатся точки зрения материалистической. Цицерон говорит о них: Mundum autem censent régi numine Deorum

cumque esse quasi communem urbem et civitatem hominum et

Deorum; et unumquemque nostrum ejus mundi esse partem (Cic. Fin. III. 19. 64; Zeller. III-l. 285) — т. е. «мир управляется во­ лей богов; он есть как бы общий град и царство людей и бо­ гов; и каждый из нас составляет часть его». Сенека выражает­ ся еще сильнее и торжественнее: Duas respublicas animo complectamur, alteram magnam et vere publicam, qua Di atque homines continentur, in qua non ad hune angulum respicimus aut ad ilium, sed terminos civitatis nostrae cum sole metimur: alteram cui nos adscripsit condicio nascendi (Sen. De Otio. 4, 1; Zeller.

III-l. 296) — «Мы постигаем душой два царства: одно великое

ипоистине безграничное, где нам предназначен не тот или иной уголок, но где пределы измеряются солнцем, и другой,

ккоторому нас привязало условие рождения». Везде во всем, что говорят стоики, вы чувствуете напряжение и страстное влечение раздвинуть границы нашего мира и выйти на про­ стор высшего, иного существования. Достичь этого можно толь­ ко одним-единственным способом — признав, что для челове-

230

ка вне добра и зла, вне нравственности и безнравственности нет никаких интересов и что, наоборот, единственная цель че­ ловека это — добро, то добро, которому учил Сократ, которое тождественно с истиной, т. к. и истина есть не что иное, как постижение добра. Этим положением определяется все миро­ воззрение стоиков. И в этом отношении они безусловно явля­ ются выразителями истинно эллинского духа, так что никак нельзя согласиться с теми историками древней философии, которые пытаются видеть в учении стоиков начало декаданса эллинской философии и ставят в связь декаданс философии с декадансом политическим Греции. Конечно, политическая судьба Греции, вообще говоря, не могла не влиять на умонаст­ роение философских работников. Но есть вопросы, которые стоят над временем и вне времени, и, безусловно, основные философские вопросы именно таковы. Зенон и Хрисипп, ес­ ли бы жили даже во времена Перикла, истолковали бы Со­ крата в духе стоицизма, и Платон, если бы он родился после Александра Македонского, мог бы оставаться Платоном.

А главное, повторяю, стоическое учение, в своих основах, во­ все не так далеко ушло от Платона. Оно, по существу, все тот же идеализм, хотя провозглашает материализм.

Ведь утверждают же стоику: μαίνεσθαι δέ ομοίως πάντας (Alex. Aphr. De Fato с 28, 90; Zeller. ΙΠ-1. 253), т. е. что все равно безумствуют, совершенно так же, как Платон утверж­ дал, что все люди принимают призраки за действительность, а действительность за призраки. И опять, совсем по-платонов­ ски, стоики считали, что вырваться из призрачного мира либо из мира безумия можно только одним способом, освободив­ шись от страстей и поставивши себе основной целью блага отвлеченные, моральные, а не чувственные. Конечно, в даль­

нейшем — и мы это сейчас увидим — философия стоиков си­ льно отличается от платонизма и даже враждует во многом с ним. Но эти отличия не так существенны, чтобы надо было их объяснять условиями эпохи и т. п. Ведь даже современни­ ки часто исповедывают идеи совершенно противоположные. Платон и Антисфен оба учились у Сократа. Вся эллинская

231

философия была теснейшим образом связана с этикой. Цини­ ки и стоики только более резко и рельефно проявили в своих учениях эту связь. Для нас это представляет исключительный интерес, ибо показывает, что корни теоретического знания ле­ жат гораздо глубже, чем это обыкновенно кажется. Это не просто случайность, что величайшие представители философ­ ской мысли сразу так тесно связали область теоретического

ипрактического. Мы этого не должны забывать — (и в свое время, когда нам придется систематически излагать этику

иизучать гносеологическую проблему, нам придется с этим безусловно считаться).

Пока же перейдем к дальнейшему изложению учения стоиков. Итак, основное положение стоиков: только добро — хорошо, только зло — дурно. Подавляющее большинство лю­ дей, почти все люди, живут во зле. Почти все порочны.

Ибо середины между порочным и добродетельным челове­ ком стоики не признавали, не признавали они и постепенно­ го перехода от добродетельной к порочной жизни. Согласно Зенону и его последователям, передает Стобей, δύο γένη των ανθρώπων είναι, το μέν των σπουδαίων το δέ των φαύλων · καΐ το μέν των σπουδαίων δια παντός τοϋ βίου χρησθαι ταις άρεταις τό δέ των φαύλων ταις κακίαις (Stob. <Ecl> II. 198; Zeller. ΙΠ-1. 249),

т. е. есть два рода людей, хорошие и дурные. Хорошие всю жизнь свою делают добро, дурные — зло25. Иначе говоря, кто обладает добродетелью — тот ею обладает совершенно;

укого ее нет, у того, ее совсем нет. Ближе ли он, или дальше от нее, это уже не существенно. Ибо, кто хоть на вершок на­ ходится под водой, тот так же осужден захлебнуться, как и тот, кто попал на дно морское; кто слеп, тот ничего не ви­

дит, пока он слеп, суждено ли ему прозреть завтра или оста­ ться слепым навсегда. Середины между хорошим и дурным человеком нет. И дурной не может понемногу исправиться.

Он может только сразу преобразиться, как бы во второй раз родиться, сразу понять, что его прежние убеждения были ложны и принять другой образ мыслей. Добро же и зло опре­ деляется только образом мыслей человека, его внутренними

232

намерениями, а отнюдь не внешними действиями, ибо, опять-таки как для циников, существенна не внешняя, види­ мая жизнь — в которой нет и не может быть ни добра, ни зла, а только жизнь моральная, нравственная. Пусть чело­

век как угодно вредит своими поступками себе и ближним: в этом нет беды, как нет ничего хорошего, если он им прино­

сит пользу, ибо, как мы знаем, польза и вред — все это из об­ ласти αδιάφορα, безразличного, которая стоиков совершенно не занимает.

Такова этическая точка зрения стоиков. Ей соответствует

иих теория познания. Основным вопросом теории познания стоиков является вопрос, по какому критерию или признаку мы можем узнать, что в наших восприятиях истинно и что ложно. Вообще, для стоиков, как вы, вероятно, и сами могли заключить из предыдущего изложения, вопрос о признаках

икритериях истины должен был иметь особенно важное зна­ чение, т<ак> к<ак> их философия больше всего стремилась к установлению прочных и неизменных, основанных на разуме норм и правил для человеческой жизни, отождествляя, вслед за Сократом, знание с добродетелью. Диоген Лаэртский так и говорит: μάλιστα δέ προσειχε Στωικω δόγματι τω τόν σοφόν άδόξαστον είναι (Diog. VII. 162; Zeller. ΙΠ-1. 54), т. е. по учению стои­ ков самым важным было, чтобы мудрец был уверен в своих истинах. И в самом деле, подумайте, какая глубокая и непоко­ лебимая уверенность в себе должна быть свойственна челове­ ку для того, чтобы он мог решиться признавать то, чего никто не признает, и отрицать то, что все признают, чтобы считать себя единственно разумным среди миллионов безумцев. Как же и в чем они находили верный критерий истины? Казалось бы, что при таком устремлении, какое было свойственно стои­ кам, они должны были бы в разуме искать точки опоры

ив теории познания приближаться к Платону. На самом

деле стоики были эмпириками и считали началом всякого знания опыт. Наши представления (φαντασίαι) они объясняли непосредственным действием представляемого (φανταστόν)

на человеческую душу. Душа при рождении напоминает неис-

233

писанную чистую доску, и содержание она получает только вследствие действия на нее внешних предметов, причем это действие понималось совершенно материалистически: предме­ ты накладывают свои образы на душу, как печать на воск или сургуч26.

Позднейшие стоики пытались давать несколько более утонченные объяснения, но все же материалистическая точ­ ка зрения, которую вообще настойчиво и последовательно проводила школа, сохранилась. И осталась уверенность, что чувственные впечатления являются единственным и пер­ воначальным источником наших представлений. Из многих

впечатлений, вспоминаемых нами, образуется опыт; путем за­ ключения из опыта образуются те общие понятия, которые уже выводят нас за пределы непосредственно воспринимаемо­ го. Эти заключения получаются либо путем сравнения разных и одинаковых впечатлений, либо путем той или иной комби­ нации их, либо путем аналогий. В тех случаях, когда такие общие понятия возникают не методически, т. е. искусствен­ ным путем, а возникают естественно сами собой — их стоики называли προλήψεις или κοινού έννοιαι соответствует латинско­ му praesumptiones — они им придавали особенное значение. Сенека прямо говорит: moltum dare solemus praesumtioni

(προλήψεις) omnium hominum; apud nos veritatis argumentum est, aliquid omnibus videri (Sen. Ep. 117. 6; Zeller. III-l. 74),

т. е. мы придаем большое значение тому, что все принимают; для нас доказательством истины является то обстоятельство, что все люди что-либо одинаково воспринимают. Тут, в стои­ ческой теории познания, то же противоречие, которое мы на­ блюдали в их этике. С одной стороны, стоики стремятся к ес­ тественному, к природному, но с другой стороны — к тому, чтобы во что бы то ни было преодолеть природу. Как может то обстоятельство, что все люди одинаково о чем-либо дума­ ют, свидетельствовать об истине, раз мы, вслед за стоиками, признаем, что πάντες ομοίως μαίνενται— что все одинаково бе­ зумствуют? Само собой разумеется, что согласовать эти оба, взаимно исключающие друг друга положения, стоикам не уда-

234