Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

было. Поэтому неудачи, болезни, даже смерть сами по себе не есть зло. Так же, как и здоровье, богатство и пр. не есть доб­ ро: ου μάλλον δ' ωφελεί ή βλάπτει ό πλούτος καΐ ή ύγίεια· ουκ άρ' αγαθόν ούτε πλούτος όύθ' ύγίεια (Diog. 103; Zeller. ИМ. 216),

т. е. здоровье и богатство не полезны и не вредны (в нравст­ венном смысле), стало быть, здоровье и богатство не есть ни добро, ни зло. Все то, что не имеет нравственной ценности, относится к области αδιάφορα, т. е. того, что для людей безраз­ лично11. Эти положения стоики проводили с неумолимой по­ следовательностью, ими держалась вся их философия. Они спорили со всеми современными им школами и не только с эпикурейцами, которые считали, как мы увидим, наслажде­

ние единственной и главной целью жизни, но и с академика­ ми и перипатетиками, которые допускали наряду с добродете­ лью и другие возможные условия блаженства. По учению стоиков, только тот, кто признает ценность лишь за одной добродетелью, может достигнуть блаженного состояния.

Все остальные люди — рабы своих страстей, они не понимают сущности и самой идеи добра, они всегда находятся в зависи­ мости от случайностей и превратностей судьбы и им никогда не дано испытать то бесстрашие и невозмутимость духа, к ко­ торым стремится истинный мудрец. Мудрец презирает всяко­ го рода удовольствие, даже то удовольствие, которое является следствием сознания выполненного долга. Конечно, рассужда­ ли стоики, нравственная жизнь дает удовлетворение человеку, но целью является не это удовлетворение — оно есть лишь некоторая случайность, нечто, по существу своему, значения не имеющее — целью все-таки остается само добро. Сенека спрашивает: Utrum virtus summi boni causa sit, an ipsa sum­ mum bonum? (Sen. Benef. IV. 2. 3; Zeller. III-l. 218), т. е. есть ли добродетель только причина высшего блага или сама она есть высшее благо? И отвечает, что, конечно, добродетель сама по себе есть высшее благо, она же и сама по себе и на­ града. И Зенон и Хрисипп, по словам Диогена Лаэртского, ре­ шительно утверждали: αρετής αυτάρκης εστί καΐ ή αρετή προς εύδαιμονίαν (Diog. VII. 127; Zeller. III-l. 220) т. е. что

225

добродетель самостоятельна, независима от блаженства12; ина­ че говоря, что не потому добродетель хороша, что она приво­ дит к блаженству, а, наоборот, блаженство хорошо лишь пото­ му, что оно предполагает добродетель. Стоики не устают варьировать это положение на все лады, ибо этим держится все их учение. Понятие о добре совершенно автономно, т. е. не сводимо ни к какому иному понятию. По принципу добра все оценивается, оно же само по себе ценно и стоит над всеми ценностями. Напомню вам постановку этического вопроса у Сократа и Платона. В диалоге «Евтифрон» Сократ спраши­ вает: потому ли добро хорошо, что его любят боги, или, нао­

борот, боги любят добро потому, что оно хорошо? Ответ для Сократа, Платона, как и для стоиков, возможен лишь один: боги потому любят добро, что оно хорошо13. Т. е. идея добра есть последняя не только для людей, но и для всех разумных существ, даже для богов. И только причастившись этой идее, мы можем от своей ограниченной и жалкой человеческой жизни возвыситься до жизни божественной.

Стоики говорят, как мы помним, что только такая жизнь и будет жизнью, сообразной с природой, жизнью естествен­ ной. Но ясно, что как раз наоборот. Как Сократ и Платон, так и стоики поставили себе цель прямо противоположную: они хотят не столько покориться природе, сколько природу преодолеть, подчинить себе. Они стремятся к той абсолют­ ной свободе духа, при которой человек или человеческий ра­ зум мог бы стать πάντων βασιλεύς θείων τε καΐ ανθρωπίνων

πραγμάτων (Zeller. ΙΙΙ-1. 223)14 — царем всех человеческих и бо­ жественных дел. Иначе говоря, они хотят наряду с существу­ ющим миром создать новый, свой мир, где они будут владеть

икняжить, вперед уверенные, что им здесь удастся завести такой строй и порядок, который вполне будет соответство­ вать их высшим идеалам. Повторяю: стоики только по-своему продолжали дело Сократа и Платона. Но именно потому, что они все-таки по-своему продолжали это дело, их учение при­ обретает такой глубокий интерес. В их прямолинейности

исмелости, как и в решительности циников, ясней сказывает-

226

ся та potestas audendi15, как выразился Гораций, которая была особенно свойственна эллинской мысли, которая делает эл­ линскую философию вечной на все времена. Ведь более гран­ диозной задачи, чем та, которую поставили себе вышедшие из Сократа школы, не может себе представить и самая пыл­ кая фантазия. Создать наряду с существующим, видимым ми­ ром — еще один мир, и притом высший, лучший мир! Чело­ век, который дерзнул на это, имел смелость состязаться с самим Творцом или с вечной природой, если вам больше

нравится это выражение. Бог создал мир — этот мир не удов­ летворяет человека, и человек задается целью превзойти Творца: создать другой, лучший мир, от этого нашего мира со­ всем независимый.

Так поставили задачу древние — так она стоит и сейчас. Вспомните, если хотите яснее представить себе всю глубину и значение так поставленной задачи, ту главу из «Братьев Ка­ рамазовых», которая называется «Бунт»16. И в наше время ге­ ниальный художник так же ставит вопрос, как 2 Уг тысячи лет тому назад его ставили наиболее замечательные предста­ вители эллинского миросозерцания. Правда, христианство или, если хотите, Библия повлияла на разрешение вопроса. Знаменитый пелагианский спор17, о котором в свое время нам придется поговорить, внес в понимание морали совершен­ но новый элемент. Блаженный Августин, под влиянием уче­ ния апостола Павла, не побоялся бросить вызов стоицизму. Он утверждал почти буквально, что virtutes gentium splendida vitia sunt, т. е. что добродетели язычников — только блестя­ щие пороки18. Но все-таки, хотя церковь осудила Пелагия

и взяла сторону бл. Августина, de facto точка зрения Сокра­ та, как я уже говорил вам, господствовала в католичестве. Монашество, так нераздельно слившееся с католичеством, все было проникнуто духом циников и стоиков. И монахи со­ здавали по образцу эллинских мудрецов наряду с нашим ми­ ром другой мир, мир идеальный, как и сам Августин совсем в духе Платона противо<по>ставлял град небесный граду зем­ ному.

227

Но вернемся к стоикам. Их философия именно пото­ му, что она хочет создать свой особый мир, есть филосо­ фия строго рационалистическая. Сенека говорит: Si vis tibi omnia subjicere, te rationi subjice — «если хочешь покорить себе весь мир, сам покорись разуму»19. И еще, в чем задача философии: Ut malis tibi placere quam populo... ut sine metu Deorum hominumque vivas, ut aut vincas mala aut finias (Sen. Ep. 29. 12; Zeller. III-l. 222) — «в том, чтобы ты предпочитал больше нравиться себе, чем людям, чтобы жить без страха пред богами и людьми, чтобы либо победить зло, либо кон­ чить жизнь»20.

Вы ясно видите, какова цель стоического учения: все со­ здать из себя, все покорить, все победить. Но, чтобы достичь этой цели, нужно покориться разуму — отдельный человек должен признать разумный миропорядок, нравственный строй, вечный закон — признать и безусловно во всем ему подчиниться. Страсти, аффекты человеческой души более все­ го прорываются сквозь веления разума и его законов. Но по мнению стоиков страсти возникают из ложных суждений,

люди имеют ложные представления о хорошем и дурном; на­ пример, им кажется, что иметь много вещей или денег, зани­ мать почетную должность, обладать крепким здоровьем — хо­ рошо; а быть бедным, больным или всеми презираемым — дурно. Оттого они мучаются, волнуются, стремятся, борются и т. д. из-за призраков. Но именно потому все аффекты и на­ ходятся в нашей власти. Достаточно нам понять истинное значение материальных удач и невзгод, и вместе с правиль­ ным суждением придет и иное отношение к ним. Все эти бла­ га и все потери станут для нас αδιάφορα — безразличными.

И в этом смысле стоики проявляли крайнюю последователь­ ность. Они требовали от своих последователей безусловно­ го равнодушия — απάθεια21, все, что вне добродетели, их не касается. И этот ими созданный мир они считают единствен­ ным естественным миром. Только в нем человек или, как они выражаются, мудрец достигает своей окончательной це­ ли — сравниться с богами... Jupiter quo antecedit virum bonum?

228

Diutius bonus est: sapiens nihilo se minoris aestimat, quod virtutes ejus spatio breviore cluduntur (Sen. Ep. 73. 13; Zeller. HI-1. 252) — «в чем преимущества Юпитера пред добродетельным человеком? Он более продолжительное время добродетелен:

мудрец отнюдь не считает себя меньшим оттого, что его доб­ родетели замкнуты в более короткий промежуток». Даже, нао­ борот, способность проявить всю добродетель в короткий срок ограниченной человеческой жизни делает честь смертному и ставит его выше богов. Но добродетельных людей очень мало, почти нет, по мнению стоиков. Огромное большинство людей о добродетели не думает. Мудрецов нет. Все погрязли в поро­ ках, о мудрости никто не помышляет. Все люди — несчастные, жалкие, прямо безумные существа, ибо кто не признает муд­ рости, тот — безумец. Πάς άφρων μαίνεται (Cic. Parad. 4; Zeller.

НЫ. 252)22 — «всякий неразумный человек — безумец», по­ вторяли они по самым различным поводам. И так как разум­ ных людей они могли насчитать самое небольшое количест­ во — двух, трех (обыкновенно в пример ставили Сократа и двух главных представителей цинической школы Антисфена и Диогена)23, то получалось, что весь мир, все человечество жи­ вет в безумии. И этот вывод их нисколько не смущал. Наобо­ рот, очевидно весь смысл их философского делания сводился к тому, чтобы получить возможность и право отрицать види­ мый мир.

В этом и сказывается больше всего близкое родство стои­ ков с Платоном и общее происхождение их и Платона от Со­ крата. Сократ, как мы помним, был первым из эллинских фи­ лософов, который поставил себе задачей дать ответ на вопрос Анаксимандра, как искупить ту нечестивость, которую раз­ решили себе отдельные, индивидуальные вещи, самочинно вырвавшиеся из общего, единого лона к самостоятельному су­ ществованию. Он первый стал утверждать, что истина — в об­ щем и что истина равна добродетели. Платон развил, следуя Сократу, теорию идей, как реальностей. Циники шли в том же направлении: для них добродетельный человек есть человек, освободившийся от всех чувственных стремлений, сорвавший

229