Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

В общем, циники стремились жить не в искусственной об­ становке цивилизованного общества, а сообразно, как они гово­ рили, с природой и потому всячески старались закалять себя.

Про Диогена передают, что он, совсем как впоследствии мона­ хи, предавал себя всяким самоистязаниям, зимой ходил боси­ ком и прижимался к обледеневшим статуям, а летом валялся в раскаленном от южного солнца песке. С общественным мнени­ ем циники совершенно не считались. Наоборот даже: они вме­ няли себе в обязанность при всяком удобном случае оскорб­ лять самым вызывающим образом как словами, так и делами то, что чтило и уважало большинство. Конечно, их выходки им не проходили даром и часто им сильно доставалось от обижен­ ных сограждан. Но циники этого не боялись, скорей даже иска­ ли этого. Чем больше презрения и унижений выходило на их долю, тем лучше: ведь, по их учению, жизнь в презрении есть удел лучших и лучшим уважения и признания не нужно. Вся задача мудреца сводится к тому, чтоб ничего от других не же­ лать и не просить и все иметь в самом себе. Циники не призна­ вали ни браков, ни семьи. Жены и дети должны быть, по их мнению, общими. Они не признавали и института рабства, хотя сами равнодушно относились к тому, свободны ли они или яв­ ляются чьей-то собственностью, ибо, по их мнению, мудрец, даже если он и раб по своему внешнему общественному поло­ жению, все же всегда будет свободен. Передают, что самого Ди­ огена как-то продали в рабство и что он не принял предложе­ ния друзей, желавших его выкупить. И что, когда его продавали, он спрашивал покупателей, кому нужен господин32.

Не признавали циники и государства. Диоген называл себя космополитом, т. е. гражданином вселенной. Только одно и есть, говорил, настоящее государства — весь мир33. Но больше всего раздражало у циников их демонстративное и вызывающее нару­ шение тех привычек и правил общежития, которые вызываются естественной человеческой стыдливостью. Они не отрицали за­ конности чувства стыда, но находили, что люди стыдятся назы­ вать своими настоящими именами вещи, в которых нет ничего постыдного, и наоборот, постыдное называют своим собствен-

210

ным именем. Например, такие действия, как обман, разбой и т. д., — называют своими именами, а о многих естественных от­

правлениях мы боимся прямо говорить. Чего человек не стыдит­ ся делать наедине с собой, то он должен делать и пред всеми — таков был их принцип. И Диоген, а с ним и другие циники, как передают, выдерживали этот принцип с последовательностью, которая заслуживает лучшей участи — είωθει δέ πάντα ποιείν εν τω μέσω και τα Δήμητρος καΐ τα 'Αφροδίτης34 (Diog. 69; Zeller. II-1. 280).

Это вызывало всеобщее негодование и отвращение. Циники и получили свое название от слова κύων, что значит по-русски — собака. Их это, конечно, не смущало: чем больше презрения, чем меньше признания, тем лучше. Ведь основная задача фило­ софа — все находить в себе и ни в чем, чего не нашел в себе, не нуждаться. Общественное признание или непризнание может интересовать кого угодно, только не циника: для него это отно­ сится к области τα αδιάφορα, т. е. безразличного. Правда, собст­ венно говоря, они этого принципа не могли выдержать во всей строгости. Ибо если не искать и не добиваться признания, то, в сущности, нужно отказаться и от морали, и от положительно­ го знания. Ведь что такое мораль и что такое наука? Какие бы мы определения ни придумывали этим двум понятиям, в конце

концов и мораль и наука есть не что иное, как система признан­ ных всеми людьми или даже всеми разумными существами по­ ложений. Конечно, может случиться, что та или иная нравствен­ ная или научная истина еще не получили общего признания.

Но это не значит, что она от общего признания отказывается. Наоборот, раз какое-нибудь утверждение считает себя истин­ ным, значит, оно именно притязает на всеобщее признание. Ис­ тина есть то, что semper, ubiqui et ab omnibus credendum est — т. е. истину все, везде и всегда должны признавать35. И, конечно, в этом смысле и циники, при всей их экстравагантности, были убеждены, что то, что они считают истиной, есть истина для всех обязательная. Кто с ними — тот мудрец, кто не с ними — тот безумец. Мы видели это на их учении о добродетели. Оно очень вызывающе третирует существующее убеждение о добре и зле и противоставляет им новый строй мыслей, но этот новый

211

строй признается единственно истинным и требует себе общего признания.

Точно так же держатся они и в вопросах теории познания. Начинают они с того, что не признают необходимости в знании. Нужно только думать о своем нравственном усовершенствова­ нии. Всякие науки и искусства, логика, физика, математика, ко­ торые непосредственно не нужны для укрепления нравственного духа, ими отвергаются. Они только отвлекают нас от настоящего дела. Передают даже, что Антисфен оспаривал необходимость грамоты. В этом смысле циники шли много дальше, чем наш Толстой, который, как известно, тоже требовал, чтобы науки и искусства всецело служили для нравственного усовершенствова­ ния человечества. Но строгой выдержанности у циников мы тут не находим. Они сами много и хорошо писали, хотя из их сочи­ нений до нас дошло очень мало. Видно однако из того, что мы знаем о циниках, что они искали знания, но ограничивали теоре­ тические интересы из страха, что ничем не связанная любозна­ тельность человека может заставить его отвлечься от того, что, по их мнению, было το τιμιώτατον, самым важным и нужным. По­ этому-то уже Антисфен возражал против спекулятивной фило­ софии и естествознанием интересовался лишь постольку, поско­ льку ему нужно было, чтобы выяснить себе, как нужно жить человеку, если он хочет жить сообразно природе. Правда, и в те­ ории познания Антисфен хотел быть и считаться учеником Со­ крата. Но он так истолковывал учителя, что, пожалуй, сам Со­ крат не узнал бы себя. Аристотель (Metaph. V. 29, 1024b; Zeller. II-l. 252) пишет про него: «Антисфен пришел к безумному утверждению, что для каждой вещи должно быть особое понятие для высказывания о ней; из чего следует, что невозможно проти­ воречить себе, даже невозможно заблуждаться». Иначе говоря, определение должно заключать в себе повторение определяемо­ го. Нельзя, по мнению Антисфена, говорить: человек — добр. Можно сказать: человек есть человек; добро есть добро. Пользо­ ваться же для определения какого-нибудь понятия другим поня­ тием, как это обыкновенно делается, представлялось Антисфену непозволительной и пустой болтовней. Еще когда дело шло о

212

сложных вещах — скажем, о машине, — он допускал, что можно перечислять для объяснения части, из которых она состоит.

О простых же вещах ничего нельзя высказывать, кроме их име­ ни. Серебро есть серебро. В лучшем случае можно говорить о сходстве. Например, серебро похоже на жесть. Таким образом, Антисфен, исходя из сократовского учения о понятии, пришел, в противоположность своему товарищу по школе, исходившему из того же учения, к крайнему номинализму36. Крайний и всегда избегающий компромиссов, он и в этом вопросе шел до конца. Все действительное существует только индивидуально. Чтобы обозначить какой-нибудь предмет, нужно назвать его имя, так что, в конце концов, получалось, что каждому отдельному пред­ мету нужно дать отдельное собственное имя. По этому поводу разгорелась в очень резкой форме и с той и с другой стороны полемика между Антисфеном и Платоном. Платон признавал ре­ ально существующим только идеи или общие понятия. Анти­ сфен отвечал ему: άνθρωπον όρω ανθρωπότητα δέ ούχ όρω («человека вижу, а идеи человека не вижу») или: ϊππον μέν όρω ίππότητα δέ ούχ όρω («лошадь я вижу, но лошадиности не вижу»). На что Платон язвительно отвечал: «Понятно, ибо глаза, которыми можно видеть лошадь или человека, у тебя есть, а то, чем можно видеть идею лошади, у тебя отсутствует» (Zeller. П-1. 254)37. Антисфена это нисколько не смущало, и он продолжал настойчиво утверждать, что роды и виды — только человеческие фантасма­ гории и существуют лишь в наших мыслях. Как это ни странно, но это факт, необычайно важный и требующий к себе особенно внимательного отношения, почему я еще раз подчеркиваю его: из одной и той же школы Сократа, одновременно, два наиболее замечательных его ученика вынесли совершенно противополож­ ные учения: Платон обосновал реализм, т. е. учение, по которому только общие понятия имеют действительное существование, ре­ альность; Антисфен пришел к выводу, что общие понятия толь­ ко пустые звуки, что реальны — лишь отдельные, индивидуаль­ ные вещи. И оба исходили из учения Сократа, оба стремились противопоставить миру чувственному, в котором живут и уми­ рают люди, свой особенный мир. Из первого и тот и другой

213

стремились уйти, — но, видно, способы избавления от чувствен­ ного мира представлялись им различными: Платону казалось, что он найдет защиту от зла в своих идеях — общих понятиях, в науке, в религии; Антисфену представлялось, что только добро­ детельная жизнь есть жизнь истинная и что тонкие ухищрения развитого ума от добродетели отвлекают. Общих же понятий, на которых основывается научное познание, он, по-видимому, избе­ гал по тем же соображениям, по которым он избегал признанных всеми обычаев и законов. Общее, признанное ему всегда пред­ ставлялось подозрительным. Он добивался такой истины, кото­ рая была бы индивидуальной, которая бы не искала и не имела санкции всех. Это стремление — едва ли, впрочем, осознанное им и его последователями, чувствуется во всех его рассуждени­ ях. Он утверждал, что даже невозможно себе противоречить —

ουκ &mv άντιλέγειν (Zeller. II-1. 256)38. Конечно, последовательно провести и доказать свои взгляды ему не удалось. Как доброде­ тель, так и знание непременно предполагают обязательное при­ знание. И, повторяю, сам Антисфен вовсе не хотел в конце кон­ цов принять непризнанное знание и непризнанную добродетель. Он написал четыре книги под названием: Περί δόξης και επιστήμης (Diog. 17; Zeller. H-1. 257), т. е. о мнении и знании39. И вся его школа, совсем как Платон, строго отличала мнение (δόξα) от на­ учного знания (επιστήμη) и претендовала на то, что у нее есть именно знание, а не мнение — значит, нечто такое, что мы не можем по произволу принять или не принять, а что мы обязаны считать истинным и что стоит над обманчивым и случайным мнением. Но этого противоречия он не замечал, всецело погло­ щенный той внутренней работой над усовершенствованием свое­ го эмпирического «я», которая казалась ему первым условием философской жизни. Так же отрицательно, как к общественной морали и к научному знанию, относились циники и к религиоз­ ным верованиям своего народа. Правда, многобожие эллинов не пользовалось признанием ни в одной из философский школ того времени. Но циники, в противоположность Сократу, проявляли резкую враждебность к религиозным обычаям греков и при вся­ ком случае высмеивали то, что казалось их согражданам святы-

214