Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

которые ей давало ее происхождение и богатство родителей. Остальных мы называть не будем. Скажем только, что к началу III века до Р. X. уже, собственно говоря, школа циников пере­ стала существовать или, вернее, преобразовалась в школу стои­ ков, которые, умерив требования и задачи циников, сделали их учение гораздо более привлекательным для людей и приспо­ собленным к жизни, чем и обеспечили <ему> большой успех и широкое распространение. Циники, как я уже говорил вам, считали себя истинными носителями сократовского духа. Антисфен, по всем имеющимся у нас данным, видел задачу своей жизни в том, чтобы продолжать дело Сократа. Но в чем было дело Сократа? Тут и начинается расхождение между Антисфеном и другими философами, считавшими себя тоже учениками Сократа. Платон тоже считал себя учеником Сократа, но ему Антисфен с его последователями представлялись не союзника­ ми, а злейшими врагами. Их одностороннее понимание добра внушало Платону ужас. Антисфен прямо утверждал, что чело­ веку ничего не нужно, кроме добродетели и кроме той силы духа, которую проявил Сократ. Добродетель не в словах и не в учености, а в делах. Иначе говоря, Антисфен полагал, что зна­ ние Сократа имело своим источником какое-то иное чувство жизни, чем то, которое свойственно всем людям. Сила духа Со­ крата — в его способности отвернуться, оторваться от того, что обычно представляется людям наиболее или даже единственно ценным. Диоген Лаэрций рассказывает про Антисфена, что он всегда повторял μανείην μάλλον ή ήσθείην (Diog. VI. 3; Zeller. II-1. 260), что значит: лучше мне сойти с ума, чем испытать удовольствие15. И еще передают про него, что он сказал: «Если бы я встретил Афродиту (т. е. богиню любви), я бы ее застре­ лил»16. Соответственные же сообщения об учении циников мы находим и у Платона и у Аристотеля. В удовольствии они ви­ дят зло, говорит Аристотель. Удовольствие не может быть хо­ рошо ни само по себе, ни случайно. Ибо удовольствие и добро совсем разные вещи. Вот, собственно говоря, исходные пункты учения циников и, только вдумавшись и свыкнувшись хоть не­ сколько с ними, можно понять эту их странную, почти дикую с

200

точки зрения принятых масштабов и критериев логику. Я уже говорил вам, что цинизм, как настроение духа, напоминает со­ бою позднейшее, средневековое католическое монашество. Зна­ менитая молитва св. Терезы — pati, Domine, aut mon — т. е.

Господи, пошли мне либо страдание, либо смерть, кажется поч­ ти переводом на латинский язык изречения Антисфена: «Луч­ ше мне сойти с ума, чем испытать удовольствие»17. И то и дру­ гое свидетельствует о непреодолимом отвращении к земным, мирским благам. Безумие, смерть — что угодно, только не спо­ койная, устроенная, приятная жизнь, т. е. не та жизнь, которая представляется обыкновенному человеку идеалом. И средневе­ ковому католическому монаху Афродита, богиня любви, каза­ лась источником всех возможных грехов, и он придумывал себе самые жестокие и трудные задачи, чтобы с корнем вырвать из своей души вложенный в нее злой природой инстинкт. И вот нужно сказать: первым, испытавшим во всей полноте это от­ вращение к земным благам, был все же Сократ. И в этом смыс­ ле циники Антисфен, Диоген и их преемники несомненно яв­ ляются его верными учениками и последователями. Сократ противоставлял нашему эмпирическому миру иной мир, мир чистого, автономного, независимого добра. Циники тоже только к этому и стремились. И если они в Сократе больше всего це­ нили крепость и силу духа, то, конечно, главным образом пото­ му, что ведь и в самом деле человеку нужна сила необыкновен­ ная, чтоб вырваться из уз эмпирического мира и жить только идеалами добра. Для всех добро есть нечто невидимое, даже от­ сутствующее: как же можно осязаемый, доступный, конкретный мир променять на что-то, что кажется чем-то призрачным, поч­ ти бессодержательным словом. Но Сократ к этому именно стремился и этому учил. Оттого-то он и говорил, что знание и добро — одно и то же. Знание для Сократа есть особое воспри­ ятие мира, при котором призрачное для всех становится дейст­ вительным, а действительное призрачным. Так его истолковы­ вал ведь и Платон, как мы помним. Для Платона общее понятие — то, что для всех есть лишь имя или звук, — оказы­ вается действительностью, а отдельные вещи, для всех пред-

201

ставляющиеся действительными, ему кажутся тенями или при­ зраками. И вот, если вдуматься, оказывается, что, хотя циники всегда враждовали с Платоном, но на самом деле оказывается, что враги гораздо ближе друг другу, чем им это казалось. И та

идругая сторона равно проникнута недоверием и отвращением

квидимому миру; и та и другая сторона стремится найти или, лучше сказать, создать совершенно иной мир с совершенно иными законами. Для Платона это — мир идей, мир общих по­ нятий, в котором уже не осталось ничего чувственного; для Антисфена это — мир добра, тоже мир совершенно независимый

исамостоятельный, из которого самым тщательным и заботли­ вым образом вытравлены все следы чувственных впечатлений. Афродите ни здесь, ни там нет места. Платон тоже преследовал Афродиту земную и признавал только Афродиту небесную, причем можно сказать, что вторая Афродита с первой ничего общего, кроме имени, не имеет. Так что я думаю, что в конце концов гораздо важнее и интереснее не столько изучать отличие учения циников от теории идей Платона, сколько всмотреться

вих сходство. Ибо несомненно, что циники, как и Платон, были плоть от плоти, кость от кости их общего учителя Сокра­ та. И Платон и циники стремились вырваться из власти эмпи­ рических условий нашего существования и создать для себя иной, свободный от внешнего принуждения мир. Делали они это, конечно, по-разному, совсем по-разному, но хотели одного. И мне кажется, что лучше всего можно понять теорию идей Платона, если иметь в виду не только пункты расхождения его

сциниками, но и точки их соприкосновения. В Сократе впер­ вые в европейской истории сказалась невозможность принять эмпирический мир с его столь мучительными и оскорбитель­ ными для достоинства человека внешне принудительными за­ конами бытия. Для Сократа видимый мир был весь соткан из несправедливости и насилия, и он рвался в мир над-эмпириче- ский, туда, где царствовала вечная правда и справедливость, где вместо насилия была свобода. Знанием он считал знание об этом ином мире — и только такое знание он ценил. Ему нужно было общее, как нечто по существу другое, чем отдельные

202

вещи. Платон из этого общего развил свою теорию идей, цини­ ки — свои представления о добродетели. И в этом смысле обе столь противоположные на вид школы связаны единством внутренних устремлений до такой степени тесно, что можно без колебания утверждать, что в них гораздо больше сходства, чем разницы. И Платон и Диоген в основном говорили, что

πειρασθαι χρη ένθένδε έκεισε φεύγειν δτι τάχιστα (Theaet. 176а), т. е. нужно стремиться как можно скорее убежать отсюда туда18, и соответственно этому и философии их были учением о том, как освободиться от земной тяжести и приобрести надземную легкость. Правда, «иной мир» Платона очень не похож на «иной мир» циников, но к иному миру стремились обе сторо­ ны. Так что едва ли справедливо думать, что циники направля­ ли все свое внимание на вопросы практического характера. Нет, их моральное учение было их теорией и в этом отноше­ нии опять-таки скорей можно видеть сходство, чем отличие ци­ ников от платоников и Платона. Очищение души, κάθαρσις, ко­ торого Сократ и платоники достигали посредством диалектики, разоблачавшей противоречивость обыденных понятий, достига­ лось у циников и путем рассуждений и путем духовных упраж­ нений. И духовные упражнения — те exercitia spiritualia19, кото­ рые прославили Средние века, опять-таки были для циников своего рода диалектикой духа, разрушавшей обыденные пред­ ставления. Но если в основных задачах и устремлениях циники были близки к платоникам, являя в этом очевидные следы своего общего происхождения от Сократа и если теорию идей Платона можно лучше всего понять, знакомясь с учением ци­ ников о добродетели, и его же диалектику, проникнув в сущ­ ность духовных упражнений последователей Антисфена и Дио­ гена, то все же выводы, сделанные обеими школами, до такой степени противоположны, что распространенное мнение об их непримиримости, равно как и вражда и взаимное презрение представителей этих школ, не представляет ничего загадочного. Я здесь постарался особенно подчеркнуть сходство между ними, во-первых, именно потому, что его обыкновенно не заме­ чают, а во-вторых, еще и потому, что, как я уже говорил, толь-

203

ко таким образом, т. е. отыскивая общее дело наиболее круп­ ных течений послесократовской эпохи, можно понять, чего добивался и чего добился в философии Сократ. После этих предварительных замечаний перейдем к более обстоятельному изложению учений цинической школы.

Циники, как и почти все эллинские философы, исходили из мысли, что всякий человек стремится, как к своей последней цели, к ευδαιμονία, к блаженству. Но обычно, как мы уже знаем, блаженство считалось существующим само по себе, а доброде­ тель сама по себе. Циники это безусловно отрицают. По их уче­ нию, злому не может быть хорошо, хорошему не может быть дурно. Все же, что лежит вне добра и зла, человека не касается: это — область безразличного (αδιάφορα) и потому относится к области для человека безразличного (τα δέ μεταξύ αρετής καΐ κακίας αδιάφορα λέγουσιν (Diog. VI. 105; Zeller. II-l. 257)). Добром же человек может назвать лишь то, чем он вполне владеет, над чем он сам себе хозяин. Хозяином же человек является не в ма­ териальном, а в духовном мире. В духовной и нравственной дея­ тельности он вполне независим и принадлежит только себе. Мирские же блага даются и отнимаются случаем. Ксенофонт приводит такое изречение Антисфена: «Я считаю, господа, что люди имеют богатство и бедность не в доме, а в своих душах» (Xenophon Sympos. 4, 34; Zeller. II-l. 258)20. Свободен только тот, кому извне ничего не нужно, кто ищет только внутри самого

себя. Человеку для блаженства нужна только добродетель. И по­ тому главная задача его научиться презирать и пренебрегать всем, что вне его, и довольствоваться самим собой, т. е. тем осо­ бым новым миром, который он в себе откроет. Что приносит бо­ гатство? Льстецов, продажных женщин! Оно приучает к жадно­ сти и ненасытности. Чем больше у человека есть, тем больше ему хочется еще иметь. И сколько бы он ни накоплял, все станет добычей тленья. Богатство с добродетелью не совместимо. Дио­ ген говорил, что добродетель не живет ни в богатом городе, ни в богатом доме. Только нищенская жизнь дает свободу —

ελευθερίας είναι τήν άκτημχχτύνην (Zeller. II-l. 259), т. е. свобода в отсутствии обладания имуществом21. Стыдиться нищенского

204