Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

состояния — полнейшая бессмыслица; глупцы боятся человече­ ского суждения, разумные с ним не считаются. Глупцы же толь­ ко и заботятся о своем добром имени и почетном положении; ибо доброе имя, по словам Диогена, только шум сумасшедших

(ψόφος εστί μαινόμενων ανθρώπων (Epict. Diss. I. 24. 6; Zeller. Π-1. 259))22. Наоборот: хорошо, когда люди нас презирают, и плохо, если уважают, ибо только отверженность, непризнание и презре­ ние могут излечить нас от свойственного всем людям тщеславия. Даже смерть не есть зло: λέγει δτι о θάνατος ουκ &га κακόν ουδέ γαρ αισχρόν (Zeller. Π-1. 260), т. е. Антисфен говорит, что смерть

не есть зло и что в ней ничего нет постыдного23. Ведь мы после смерти не можем чувствовать, что в смерти есть что-либо дур­ ное, ибо мертвые ничего не чувствуют. Противоположные суж­ дения коренятся только в предрассудках, которыми, к несчастью, определяется жизнь большинства людей. Задача же мудреца — освободиться самому и освобождать других от всей той путани­ цы лжи и вымыслов, из которых складывается обычное миросо­ зерцание. Самый же опасный и вредный предрассудок состоит в том, чтобы считать целью жизни удовольствие. Как раз наобо­ рот: самое бессмысленное, ненужное и отвратительное в жиз­ ни — это именно удовольствие. Я уже говорил вам, но считаю нужным еще раз повторить изречение Антисфена, приводимое у Диогена Лаэрция: £λεγέ τε συνεχές μανείην μάλλον ή ήσθείην

(Diog. VI. 3; Zeller. И-1. 260) — «лучше мне сойти с ума, чем ис­ пытать удовольствие». В этих словах вся сущность цинизма, как

втеории идей вся сущность платонизма. Циникам удовольствие казалось отвратительным. Они хотели создать такую жизнь,

вкоторой удовольствие не только потеряло бы всякое значе­ ние, но стало бы устрашающим. Ибо удовольствие больше все­ го отягчает человека, оно — те оковы, которыми мы прикрепле­ ны к ложной, мнимой действительности. Таково же, еще раз скажу, было настроение католических монахов. В своих самоби­ чеваниях и самоистязаниях, в своих постоянных заботах об умерщвлении плоти они исходили из мысли, что нужно выби­ рать между любовью к наслаждениям и любовью к богу. Бла­ женный Августин это блестяще выразил в своем сочинении

205

о двух градах: Fecerunt itaque civitates duas amores duo: terrenam scilicet amor sui usque ad contemptum Dei: coelestem vero — amor Dei usque ad contemtum sui (De Civ. Dei. XIV. 20). Т. е. две люб­ ви создали два града: земной град — любовь к себе, доходящая до презрения к Богу; град небесный — любовь к Богу, доходящая до презрения к себе. Это-то презрение к себе, к своему отдель­ ному, маленькому «я» и сказалось в изречении Антисфена, и я думаю, что, несмотря на резкость и грубость формы, на этот раз Антисфен совершенно адекватно выразил дух учения Сократа. Сократ тоже, в сущности, больше всего ненавидел удовольствие и тоже думал, что нужно оторваться от удовольствия, которое неразрывно связано с существованием отдельного, изолирован­ ного и маленького, слабого в этой изолированности «я», чтобы вознестись к иному бытию, бытию идеальному. Из наших совре­ менников очень близко подошли к Антисфену Толстой, Достоев­ ский и Нитше. Достоевский восхвалял страдание; Толстой с от­ вращением относился к удобной, устроенной жизни; а что до Нитше, то тот больше всего, почти на каждой странице своих со­ чинений, говорил чуть ли не словами Антисфена, что он готов на какие угодно муки, но не примет блаженства среднего челове­ ка24. Это — загадочнейшая черта человеческой души, ее способ­ ность вдруг возненавидеть то, что еще ей же самой вчера каза­ лось наилучшим, единственным, достойнейшим, впервые с такой силой сказалась и откровенно обнажилась у циников, и в этом главный интерес их учения. Ибо они в своей крайности выявили все, что в других системах осталось недоговоренным и только отчасти проявившимся — непримиримость философии по отно­ шению к эмпирической обыденности. Цель и смысл жизни — не в удовольствии, не в отдельном человеческом «я», а в ином, чис­ то идеальном достижении. Потому-то циники так восхваляют и вообще трудности, которые всегда всех отпугивали. Идеалом для них был Геракл — и именно потому, что вся его жизнь была не­ прерывным и тягостным трудом: он всего себя отдал на служе­ ние ближним. По-видимому, Антисфен первый высказал мысль, которую в наши дни с особенной настойчивостью проводил Шо­ пенгауэр, что удовольствие, в сущности, есть нечто отрицатель-

206

ное, ибо оно сводится к прекращению неудовольствия. Это сооб­ ражение тоже было теоретическим аргументом, но, конечно, не им определялось мировоззрение циников, а общим сознанием, которое уже было присуще Сократу и от Сократа передалось его ученикам, что смысл жизни не в нашем, доступном чувствам мире и не в преходящих и обманчивых развлечениях и забавах. Правда, нужно сказать, что циники не выдержали во всей стро­ гости своих принципов и что в их школе были заметны тенден­ ции к разного рода послаблениям. Даже сам Антисфен, по-види­ мому, соглашался признавать законным удовольствие, связанное с трудом или тяжелой работой. Диоген, как рассказывают, тоже, восхваляя справедливость, говорил, что она полезна и приятна, дает душевный покой. Он же говорил о ровном, бодром, всегда веселом настроении, которое приносит человеку истинная фило­ софия. Но такого рода невыдержанность — обычное явление в философских системах и она, конечно, существенного значения не имеет. Все-таки в основе циники презирали и ненавидели «наслаждение». Все-таки для них все, что не относилось к доб­ родетели и пороку, было область αδιάφορα — безразличного25. Только тот, кто равнодушен к бедности, и к богатству, и к поче­ стям, и к трудностям, и к удовольствию, и к болезни, и здоро­ вью, и к жизни, и к смерти даже, только тот, кто возвысился над всем этим, считался циниками мудрецом, свободным человеком, только тот не зависит от случая и судьбы и может быть блажен­ ным. — Соответственно всему сказанному выше, мы вправе ожи­ дать, что циники особенно подробно разработали учение о доб­ родетели. Вслед за Сократом они считают, что добродетель в мудрости, что только разум дает жизни ценность. Отсюда они, как и Сократ, приходят к выводу, что добродетель едина. Оно, конечно, и понятно: ибо, как видно из предыдущего, для циников добродетель была не той или иной особенностью души, а новым состоянием переродившегося человека. Можно либо прозябать в полуживотном существовании, которое ведут люди, либо про­ снуться к иному, на прежнее не похожему бытию. Пока человек находится в первом состоянии — он порочен; когда перейдет ко второму — он добродетелен, т. е. не приобретет, как думают все-

207

гда, одно или несколько новых качеств, а станет по-новому жить, по-новому «быть». И тут опять напрашивается сходство с плато­ новским учением и его мифом о пещерных обитателях. Чтобы стать добродетельным, нужно выйти ценой тяжких испытаний и усилий из пещеры на вольный свет. Тогда из царства теней че­ ловек перейдет в мир действительности.

Поэтому циники полагали, тоже вслед за Сократом, что добродетели можно научиться. Ибо кто научится понимать, что эмпирический мир есть мир призраков и сновидений, тот нипо­ чем не захочет в нем оставаться. На этом же основании они утверждали, что добродетель утратить нельзя; как нельзя, т. е. не нужно, уходить из лучшего мира к худшему. Естественно, что они больше всего стремились к развитию в человеке само­ обладания, силы и крепости воли, ибо все это есть необходимое условие для преодоления соблазнов эмпирического мира. Соот­ ветственно этому они упражнениям воли придавали такое же значение, какое Платон придавал рассуждениям. Собственно говоря, как я уже заметил, их духовные упражнения соответст­ вовали платоновской диалектике, т. е. у них было нечто вроде диалектики воли, если разрешено такое словосочетание. И то­ лько тот, кто путем упражнений и размышлений придет к доб­ родетели, считался у циников мудрецом. И только жизнь муд­ реца казалась им стоящей. Жизнь остальных людей они считали жалкой, нелепой и недостойной. По словам Диогена,

τους αγαθούς άνδρας θεών εικόνας είναι (Diog. 51. 1; Zeller. И-1. 267) — добродетельные мужи подобны богам26. И еще он гово­ рит: все принадлежит богам. Мудрецы же друзья богов, и все у них с богами общее; стало быть, все принадлежит мудрецам27. Когда Антисфена кто-то спросил, у кого нужно обучать сына, он ответил: «Если хочешь, чтобы он жил с богами, пошли его к философу; если хочешь, чтобы он жил с людьми, — к рито­ ру»28. Так смотрели циники на задачи мудреца, и так они оце­ нивали мудрость. И, наоборот, жизнь обыденных людей, мудро­

сти не приобщившихся, казалась им ужасной и отвратительной. По мнению Диогена, большинство людей живет на волосок от безумия —τους πλείστους έλεγε παρά δάκτυλον μαίνεσθαι (Diog. 35;

208

Zeller. H-1. 268)29. Все они духовные калеки, жалкие и ничтож­ ные рабы. Чтобы найти настоящего, подлинного человека, нуж­ но искать днем с фонарем. Этими трудными заданиями опреде­ лялся и характер жизни циников. Основная черта их мировоззрения есть то, что принято называть самоотречением. Но для них существенно не столько провозгласить те или иные принципы, сколько осуществить их. Слово, которое не превра­ щается в дело, для них не представляло — да и не могло, как видно из всего предыдущего изложения, — никакого интереса. Любопытно, что Диогену Синопскому уже его учитель Антисфен казался в этом смысле недостаточно выдержанным и он говорил про него, что Антисфен — громкая труба, которая, од­ нако, не слышит самой себя30. Все философы, по крайней мере, все наиболее значительные философы всегда стремились к тому, чтобы слово или разум (λόγος) стало плотью, воплоти­ лось. Циники и в этом отношении проявляли такую же край­ ность, как и во всех прочих отношениях, и потому изложение их учения всегда неразрывно связывается с описанием их обра­ за жизни и существования. Они не довольствовались тем, как Сократ, что довели до минимума свои потребности, — они стремились так устроиться, чтобы совсем ни в чем не нуждать­ ся, будучи твердо убеждены, что только такой ценой можно ку­ пить полную духовную независимость. Если у них было иму­ щество, они все раздавали до последней монеты и жили, как нищие. У них не было ни дома, ни крова, ни даже собственной постели. Днем они бродили по улицам и площадям, ночью ло­ жились где придется, у храмов, в проходах между колоннами. Они не носили никакого платья, ели совсем мало, сколько нужно было, чтобы не умереть с голоду. Про Диогена расска­ зывают, что он не хотел пользоваться огнем и потому ел толь­ ко сырые продукты. Прибавляют тоже — и если это верно, то, конечно, тут любопытнейшая черта, характеризующая безудерж циников, — что он будто бы считал, что можно есть все съедоб­ ное, и потому ел даже мясо умерших людей. Про него же пере­ дают, что он запретил своим друзьям хоронить себя после смерти, чтобы не навязывать им лишних и ненужных хлопот31.

209