Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

ным выводом из их общего учения. Так как, по их мнению, су­ ществующее и благо были равнозначащими понятиями, то, ста­ ло быть, злое и дурное не может совсем существовать. Его просто нет — и то, что мы называем злом, есть только призрак нашего воображения. На первый взгляд, это — парадоксальней­ шая мысль. Но, на самом деле, она вполне соответствует духу сократовского учения, ибо и Сократ полагал, что хорошему че­ ловеку ничего не страшно, т<ак> к<ак> хорошее не преходяще, не гибнет и само себе принадлежит. Впоследствии эту же мысль развивали и другие школы, как мы увидим, и особенно ею дорожил, уже во времена христианства, блаженный Авгу­ стин, который учил, что зла нет, что зло есть только отсутствие добра. Эта потребность школы преодолеть зло, хотя бы только в идее, очень знаменательна. Вся философия во все века боро­ лась со злом и искала способов так или иначе от него освобо­ диться. Если в этической области мегарики пытались преодо­ леть зло, то с такой же страстностью они стремились победить, т. е. постичь, понять противоречия, отмечаемые разумом в об­ ласти теоретического мышления. Как зло беспокоит человече­ ское сердце, так противоречия мучат человеческую мысль. Пре­ одолеть зло — значит дать добру возможность занять господствующее положение. Преодолеть противоречия — зна­ чит изобразить вселенную, как единое целое. Отсюда тяготение мегариков к Пармениду и Зенону. Они не могли успокоиться до тех пор, пока им не удалось или не показалось, что удалось отделаться от всего, что нарушало единство бытия. Я уже гово­ рил, что они надеялись установить единство бытия главным образом путем доказательства, что чувства наши, свидетельст­ вующие о перемене, множественности, движении и прочем, на­ ходящемся в противоречии с идеей единства, дают нам ложные показания. И что поэтому им пришлось прибегать к reductio ad absurdum3, т. е. к косвенным доказательствам, изобличающим бессмыслицу чувственных восприятий. Они в этом доходили подчас до смешного, но основное их устремление вполне по­ нятно и законно, хотя очень родственно с устремлением Зенона. Больше всего их беспокоило движение, так как оно, так

190

сказать, наиболее резко нарушает понятие о постижимом един­ стве бытия. И поэтому они, вопреки очевидности, решительно отвергали возможность всякого движения и перемен, утверж­ дая, что идеи о движении внушены нам обманчивыми впечат­ лениями чувственного опыта. Рассуждение, напоминающее в общем рассуждения на ту же тему элеата Зенона, по свидетель­ ству Диогена Лаэртского, биографа-компилятора, жившего в начале III века после Рождества Христова, сводится к следую­ щему: «То, что движется, находится на одном месте. Что нахо­ дится на одном месте, не движется. Стало быть, то, что движет­ ся, не движется». Так буквально и сказано: τό άρα κινούμενον ου κινείται4.

Сказано нарочно в такой вызывающей форме нелепого утверждения, ибо вся задача и сводится к тому, чтобы обли­ чить свидетельства чувств и показать, что они приводят к бес­ смысленным утверждениям вроде того, что движущееся непо­ движно. Если хочешь избежать нелепости, следуй велениям разума, отрицающего самую возможность движения и не со­ блазняющегося обманчивой картиной мира, даваемой тебе чув­ ственными восприятиями. И еще целый ряд такого рода сооб­ ражений приводили представители мегарской школы — одни более удачные, другие — менее, но все они имели один смысл: признать призрачным все, что не может быть оправдано пред судом разума. Мы на них останавливаться не можем. Укажу только еще на одно их рассуждение об отношении возможного к действительному, т. к. в нем заключается мысль, которая даже сейчас представляется многим безусловно правильной и очень важной. По-видимому, поводом для учения мегариков об отношении возможного к действительному послужило соответ­ ствующее учение Аристотеля, о котором мы уже говорили. Нужно вообще заметить, что между школой мегарской и афин­ скими школами существовало постоянное соревнование. Мегарики, острые и наблюдательные критики, зорко следили за всем, что делали афинские философы, и очень метко разобла­ чали все их неудачи и ошибки. По учению мегариков, которые не допускали самой мысли о движении, как заключающей в

191

себе внутреннее противоречие, и понятие о возможном каза­ лось абсурдным. Ибо раз существует только единое, всегда себе равное, стало быть, ничего другого, кроме того, что уже есть, и быть не может. Стало быть, возможное, т. е. то, что могло быть, уже тем самым и осуществлено, т. е. уже есть, и разделе­ ние на возможное и действительное опять-таки является обма­ ном, подсказанным нам внешними чувствами. Там, где достиг­ нуто единство истинного и доброго, там уже налицо вся полнота осуществленного абсолютного бытия и уже не может быть речи о свободном возникновении и становлении. То, что

нам кажется свободой, началом, продолжением, переменой и пр., есть только иллюзия, оптический обман. Есть только существу­ ющее, действительное — для возможного места не находится.

Эта мысль лежит в основе спинозовского мировоззрения. Спи­ ноза говорит, что res nullo alio modo, neque alio ordine a Deo produci potuerunt, quam productae sunt (Ethica. I. Propositio 33)5, т. е. все произошло так, как должно было произойти, и даже Богу не дано возможности внести хоть какое-нибудь

изменение в миропорядок вроде того, как математику не дано изменить ни одной, даже самомалейшей теоремы. Математик говорит: сумма углов треугольника равна двум прямым, сторо­ на вписанного в круг шестиугольника равна радиусу этого кру­ га. Но возможность другого положения, при котором бы сумма углов треугольника превышала 2d или сторона шестиугольни­ ка была меньше радиуса, исключается. И кантовская теория о субъективности пространства и времени тоже приводит к та­ кому выводу, как мы в свое время увидим. Словом, возобнов­ ленные мегарской школой элеатские идеи еще до сих пор не только не потеряли своей силы, но даже господствуют

во многих замечательных философских системах. Таково в об­ щем значение мегарской школы. В лице позднейшего своего представителя Стильпона (370-290) она сближается уже со школой циников, а Зенон, ученик Стильпона, является осно­

вателем школы стоиков. Об этих двух школах мы поговорим впоследствии, а сейчас займемся школой киренской, или киренаиков.

192

Основателем киренской школы был Аристипп из Кирены, греческой колонии в Африке. Аристипп Старший, в отличие от его внука, тоже Аристиппа Младшего и тоже принадлежащего к киренской школе, был современником Платона. Сперва он, еще на родине своей, ознакомился с учениями Протагора, за­ тем, приехавши в Афины, сблизился очень с Сократом и, после смерти последнего, сам выступил, как софист, т. е. как платный преподаватель, в Афинах, а потом и в Сиракузах и иных мес­ тах. Его непосредственной преемницей была его дочь Арета и Антипатр. Арета посвятила в учение школы и своего сына Ари­ стиппа Младшего, которого называла тоже μητροδίδακτος (Zeller. IM. 293), т. е. обучившийся у матери. Школа тоже просущест­ вовала довольно долго — в общем около 1 Уг столетия — и хотя она тоже называлась сократовской, но в сущности она очень далеко отошла от Сократа, так что иной раз от Сократа оставались одни слова только, которым Аристипп и его после­ дователи придавали совсем не то значение, какое они имели у самого Сократа. Это уже видно из того, что школа называлась тоже гедонистической (от слова ηδονή — удовольствие), т. е. ис­ ходила из положения, что верховным принципом в жизни яв­ ляется удовольствие. На Сократа это мало похоже, как видите. Наоборот, у Сократа признавалось полезным лишь то, что на­ ходило себе оправдание пред лицом разума. Так что удовольст­ вие и страдание были для него не судьями, а подсудимыми: не они выносили приговор, а им выносили приговор. Для Арис­ типпа же последним и решающим критерием для добра и зла являлось удовольствие. Цицерон говорит (Acad. П. 42. 131; Zel­ ler. Н-1. 298)6: alii voluptatem summum bonum volue runt; quo­ rum princeps Aristippus, т. е. a иные полагали, что высшее благо

внаслаждении, и во главе их был Аристипп. Причем они гово­ рили именно об индивидуальном наслаждении и о наслажде­ нии, даваемом настоящим мгновением. Вы чувствуете, конечно,

вэтом влияние школы софистов и специально первого учителя Аристиппа, Протагора. От Сократа у них осталось только уче­ ние о том, что греки называли словом φρόνησις, в переводе на русский — разумное самообладание. Но для Сократа разумное

193

самообладание было самоцелью, в нем он видел сущность до­ бра и добродетели. Киренаики же в этом видели только средст­ во, ибо, они учили, что только разумный и владеющий собою человек может извлекать из жизни всю полноту наслаждения, ясно, что они были ближе к Протагору, чем к Сократу. В неко­ тором они даже шли дальше, чем Протагор. Они утверждали, что каждый может знать только то, что он лично испытывает и чувствует. Если кто обожжется или порежется, то он знает, что ему больно. Но что такое огонь или что такое порез, этого знать нельзя. Иначе говоря, они совершенно не признавали объективного знания. Оттого-то они отвергали всякого рода на­ уки — математику, физику, естествознание. Их интересовало только то, что может быть использовано для того, что они счи­ тали конечной целью, т. е. для удовольствия или наслаждения.

«И, — говорит Аристотель (Metaph. III. 2, 3), — т<ак> к<ак> в математике ничего нельзя доказать по такому принципу и ни одно математическое доказательство не основывается на том, что такое-то положение лучше, а такое-то хуже, но этого рода соображения совсем не принимаются во внимание, то иные, как Аристипп, на этом основании презрительно относились к математике»7. Их задача сводилась не к вопросам теоретиче­ ской, а к вопросам практической философии, т. е. к морали.

Удовольствие же пытались объяснить физиологически — сводя его к движению. Легкое движение дает удовольствие, грубое — приносит страдание. Состояние покоя дает бесчувственность.

Все люди, по природе своей, предпочитают движение легкое, т. е. удовольствие. Произвольность такого утверждения броса­ ется в глаза. Откуда киренаики знают, что «по природе» люди предпочитают легкое и слабое движение бурному, грубому и порывистому? Опыт показывает противное. Не только люди, но и животные часто ищут и любят сильные впечатления. И по­ том второе противоречие — уже самая попытка теоретически обосновать гедонизм: стремление свести удовольствие и страда­ ние к легкому или порывистому движению свидетельствует, что научное знание не может быть отвергнуто ради практиче­ ских интересов. Но этих противоречий киренаики у себя не за-

194