Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

уже ясно сказалось и в том определении истины у Аристотеля, которое я вам раньше приводил и которое и до настоящего времени остается единственным, пригодным для положитель­ ных наук определением: «Сказать о существующем, что оно не существует, есть ложь; сказать же, что существующее сущест­ вует, есть истина». В этом определении весь Аристотель, вся твердость и трезвость его мысли. В полной противоположно­ сти с Сократом и Платоном, Аристотель хочет сделать истину совершенно независимой от добра. Истина не проникает в иной таинственный мир недоступных человеку в его обычном состоянии сущностей. Истина всегда, везде и всем доступна, ей можно обучиться, она и должна быть предметом препода­ вания. Никакого специального очищения — κάθαρσις29 — для постижения истины не нужно. Нужна только готовность и желание говорить о существующем, что оно существует, и о несуществующем, что оно не существует. Конечно, эту готов­ ность Аристотель ценит необычайно высоко, ибо он и сам всю свою жизнь отдал истине. Но он уже не станет, подобно Со­ крату и Платону, отождествлять истину и знание с добром30. Истина сама по себе, добро — само по себе. Можно много знать, быть очень ученым человеком и прекрасным филосо­ фом и оставаться равнодушным к добру. В этом наиболее су­ щественный уклон Аристотеля от Платона и Сократа. В этом же отличие всех дальнейших школ, вышедших из Аристотеля и Платона. До новейшего времени последователи — тайные и открытые — Аристотеля стремятся понятию об истине при­ дать определение, в котором бы совершенно отсутствовали признаки добра; последователи же Платона всегда имеют тен­ денцию к отождествлению истины с добром. Вот почему, меж­ ду прочим, и в своей «Этике» Аристотель постоянно полеми­ зирует с Платоном, полемизирует — к удивлению всех комментаторов — даже в тех случаях, когда высказывает поч­ ти те же мысли, что и Платон. Иначе оно и быть не могло. Ведь часто одни и те же слова в устах различных людей име­ ют разные значения. И что бы ни говорил Платон, Аристоте­ лю всегда слышится за его словами призыв к потустороннему,

175

к таинственному, мистическому — словом, к тому, что трезво­ му духу Стагирита было всего более невыносимо. С первых страниц своей «Этики» он решается открыто порвать с учите­ лем и прямо заявляет: «Хотя и Платон и истина мне дороги, однако священный долг повелевает мне отдать предпочтение истине»31. И, может быть, в «Этике» Аристотеля сильнее все­ го сказалась внутренняя противоположность воззрений учите­ ля и ученика, при всем внешнем сходстве их учений. Свою «Этику» Аристотель начинает следующими словами: «Всякое искусство и всякая наука, а также и деятельность и намерение стремятся к известному благу; поэтому благо (αγαθόν) хорошо определили так: оно есть то, к чему все стремится»32. Это по­ ложение почти общее место в эллинской философии. Все древние считали, что целью бытия является благо. Но возни­ кает вопрос, в чем же это благо. Одни говорят — в наслажде­ нии, другие — в практической деятельности, третьи — в по­ знании. С первым предложением Аристотель почти и не считается. Хотя он признает, что и наслаждение — благо, но жизнь, ставящая себе главной целью наслаждение, кажется ему до такой степени очевидно ничтожной и презренной, что о ней и говорить не стоит. Ведь наслаждаться может самый пустой, мелкий и негодный человек. Наслаждаются даже жи­ вотные. Не придает он значения и богатству либо почестям. Так что искать высшего блага нужно, по Аристотелю, в деяте­ льности, и исключительно в деятельности разумной. Высшая деятельность есть деятельность теоретическая: «Мыслящее со­ зерцание есть нечто самое приятное и лучшее. Если божество всегда так счастливо, как мы бываем счастливы иногда, — то ему можно завидовать; если оно еще более счастливо, то еще более можно ему удивляться. И ведь это так и есть. В божест­ ве — жизнь, ибо деятельность созерцания есть жизнь, и созер­ цание есть деятельность. Чистая и абсолютная деятельность есть его лучшая и вечная жизнь. Потому и говорим мы, что бог живое, вечное, лучшее существо» (Metaph. XII. 7, 1072Ь26-30). И так как в человеке есть часть божественная — разум, то и ему может дать удовлетворение, приблизить к богу только ра-

176

зумная деятельность. Она выводит его за пределы человече­ ского и возвышает до Бога. В этом Аристотель как будто бы совсем повторяет то, чему учили Платон и Сократ. Но, как я говорил вам, не случайно все-таки, что ему приходится все время спорить с учителем. Слова Аристотеля все же значат не то, что слова Платона. При всем его благоговении к созерца­ тельной деятельности, при всей его уверенности, что филосо­ фия приводит человека к общению с богом, при всем его убеждении, что бог есть деятельный, живой бог — он все же стремится, согласно своей привычке, понять неизвестное через известное, т. е. бога понять через человека, в то время как Платон пытается всегда постичь бога в порыве внезапного озарения, в подъеме духа, считая, что в таких исключитель­ ных состояниях душа вспоминает то, чего свидетельницей она была в иной жизни и что для опыта этой жизни остается на­ веки скрытым.

Таким образом, Платон от Бога идет к человеку, Аристо­ тель — от человека к Богу. Потому получается одновременно и большое сходство и большое несходство. Аристотель тоже в своих этических воззрениях менее всего склонен делать челове­ ка игрушкой случая, т. е. удачи или неудачи: он убежден, что блаженство человека вполне в его собственных руках и зависит не от внешних причин, а от состояния его духа, что даже самые трудные испытания не могут вконец разрушить внутренний по­ кой и отнять нравственное удовлетворение у добродетельного человека. Он признает, заодно с Платоном, что настоящую цен­ ность имеют не телесные, а духовные блага; он считает, что че­ ловек должен и может даже жизнью своей пожертвовать ради друзей или своего народа; для него совершить прекрасное и ве­ ликое дело кажется более привлекательным, чем продолжите­ льная и благополучная жизнь. И он, как Платон, убежден, что лучше самому испытать несправедливость, чем поступать не­ справедливо, ибо лучше, чтобы страдало тело, чем чтобы стра­ дала душа. Так что, повторяю, в своем практическом понима­ нии назначения и смысла человеческой жизни Аристотель стоит на высоте учения Платона. Но их метафизические

177

устремления различны. Для Платона добродетельная жизнь все же есть только путь в иной мир, есть только начало какой-то новой или, лучше сказать, вечной жизни. Для Аристотеля доб­ родетельная жизнь оказывается самоцелью. Тут опять проявля­ ется та черта их философских устремлений, о которой я гово­ рил уже. Для Платона смысл жизни — в потустороннем, трансцендентном; для Аристотеля — в посюстороннем, в имма­ нентном. Этому и соответствует и общее, прославившееся опре­ деление добродетели, даваемое Аристотелем. В главе 6-й вто­ рой книги своей «Этики» он говорит: «Добродетель есть направление воли души, которая стремится к соответствующей нашей природе и определяемой разумом середине... к середине двух зол, избытка и недостатка. Она потому середина, что по­ рок переступает границу должного в аффектах и действиях, то по отношению к избытку, то по отношению к недостатку. Доб­ родетель же находит и избирает середину. Поэтому-то и опре­ деляющий добродетель по ее существу и понятию должен на­ звать ее серединой, а по ее совершенству и значению должен назвать ее крайностью»33. Может быть, трудно найти в сочине­ ниях Аристотеля другое место, в котором бы с такой ясностью и определенностью высказалась вся внутренняя природа по­ ставляемых им себе заданий. Вместе с тем в этом сказались — вы, может быть, догадались и сами, вспоминая раньше мною сказанное, — и основные черты эллинского духа, то μηδέν άγαν, о котором нам уже не раз приходилось беседовать. Добродетель ищет середины, и середина есть крайний предел, идеал челове­ ческих достижений. На первый взгляд — парадокс; выходит, что середина есть крайность. Но парадокс только внешний, ко­ нечно. На самом деле здесь полная согласованность. Слова Аристотеля обозначают: самое большее (т. е. крайнее) достига­ ется тем человеком, который умеет во всем находить середину. И эти слова Аристотеля являются, в известном смысле, кано­ ном научного мышления. Не только воля, но и мысль челове­ ческая, если она не хочет затеряться в бесконечных дебрях, должна всегда стремиться к середине, к некому центру, кото­ рым связывается и держится все мироздание, в известном

178

смысле этого слова. В противоположность всем мистическим философиям, которые могут быть названы центробежными, философия Аристотеля является, как и его этика, центростре­ мительной, т. е. все, что есть в жизни, собирается и формирует­ ся в одно целое и тяготеет к единому прочному, неизменному центру. Так что и на примере Аристотеля мы видим, как тесно сближаются эти две области философии: теория познания и этика. Тот, кто в теории познания был озабочен найти черту, которая была бы пределом, ограничивающим всякую попытку дальнейшего искания, тот такого же предела, той же ясности и определенности ищет и в области морали. И наоборот: кто в области познания не верит в видимые пределы и рвется к бес­ предельному, тот и в области нравственной не признает середи­ ну крайностью. Тот увидит добродетель только в вечном стрем­ лении перейти всякие пределы, тому добродетель будет казаться не видимой, доступной человеку серединой, а невиди­ мым, неощутимым, недосягаемым идеалом. И знание тому че­ ловеку будет представляться бесконечным, ничем не определи­ мым движением к ничем не определимым целям. Такой человек может чувствовать, даже предчувствовать, мечтать, со­ здавать картины, но такой человек не создаст положительной науки и положительной философии. Ибо задачи положитель­ ной науки сводятся к возможно более ясному и полному осве­ щению всех элементов, из которых складывается жизнь, и к установлению отчетливой связи между этими элементами. До­ стижимо же это только в том случае, если, с одной стороны, будут найдены пределы устремлений мысли, а, с другой сторо­ ны, установлены твердые принципы, по которым эти элементы связываются. Только при таких условиях возможно научное ис­ следование, т. е. исследование методологическое, не беспоря­ дочное и хаотическое, не знающее вперед, где начать и где остановиться, а последовательное и систематическое, вперед уверенное, что все, доселе еще неизвестное, может быть так или иначе, в конце концов, сведено к уже известному, т. е. по­ стигнуто разумом. Впервые этой цели в истории философии достиг Аристотель. Он первый совершенно отделил чисто науч-

179