Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

случайно. Знание же, которое хочет быть вечным и неизмен­ ным в своей истинности, должно иметь и своим предметом нечто не случайное, а необходимое, не изменяющееся, а посто­ янное. И вот поэтому он считает, что знание должно быть на­ правлено на изучение формы вещей. Форма есть обязательное условие существования вещей. Все возникающее возникает постольку лишь, поскольку оно становится определенным, по­ скольку оно определяется, а определиться оно может только в той или иной форме. Так, статуя возникает из гипса тем, что неопределенная масса чего-то, подчинившись законам формы, становится произведением искусства. То же можно сказать и о бронзовом шаре. Возникает не бронза и не шар, но бронзо­ вый шар. «Ни материя, ни форма не возникают: я говорю о последней материи и последней форме... То, в силу чего про­ исходят перемены, есть первое двигающее начало; то, что под­ вергается изменению, есть материя; то, во что материя изме­ няется — есть форма. Но возникновение не может идти до бесконечности, так, чтобы не только бронза возникала, но и круглость: где-нибудь ведь должен быть конец» (Metaph. XII. 3 начало; Zeller. П-2. 314)18. И вот, по учению Аристотеля, вещи возникают из материи (по-гречески — ΰλη) и формы (είδος, μορφή, λόγος). Но у Аристотеля форма к материи не от­ носится, как существующее к несуществующему. Если бы признать материю существующей, то из нее не может ничего возникнуть, ибо она уже существует; если же признать несу­ ществующей — то из ничего не может ничего и сделаться. Аристотель разрешает этот вопрос, признавая, что материя есть нечто среднее между существующим и несуществующим, или, как он выражается, что материя существует только в воз­ можности. Так, например, если ученый возникает из неучено­ го, то лишь потому, что неученый человек в возможности по­ тенциально есть человек ученый. Все, что изменяется, должно иметь некоторый неизменный субстрат — и это есть то, что Аристотель называет материей и что он противопоставляет форме. Медь или бронза может быть материей и для шара, и для статуи, и для урны. Форма меняется, но материя остается.

165

Но даже кусок меди, еще не получивший никакого назначе­ ния, имеет некую определенную форму (Metaph. V. 4; Zeller. П-2. 320). Материя в собственном смысле, первая материя, πρώτη ΰλη, как выражается Аристотель, материя без формы не­ определенна и в таком виде, как я говорил, существовать не может, и последняя материя, πρώτη ΰλη, по учению Аристоте­ ля, существует только в возможности — есть нечто δυνάμει öv. И так как она лишена всяких определений, то ее мы мыслим только, как некое предельное понятие. Форма же (είδος, μορφή) существует не в возможности, а реально (ενέργεια, εντελέχεια — Zeller. П-2. 321). Форма есть сущность всякой вещи, но вместе с тем, по учению Аристотеля, она есть и ко­ нечная цель, и сила, эту цель осуществляющая. Часто и по-русски употребляется выражение «аристотелевская энтеле­ хия» в том смысле, что каждая вещь, благодаря своей форме, осуществляет некую определенную цель или, иначе говоря, за­ ключает в себе свой особый смысл. Правда, Аристотель не выдерживал строго своего понятия о материи, как о чистой возможности, осуществляющейся только в форме. В конце концов ему приходится признать, что материя определяет со­ бой также в известной степени вещи. Она оказывает, хотя и пассивное, сопротивление формирующему началу, так что приходится говорить о естественной необходимости (ανάγκη), а также о случае (αύτόματον и τύχη), т. е. о том, что вещь ста­ новится такой, какая она есть, не в силу формирующего, ос­ мысленного начала, а в силу столкновения этого начала с на­ чалом чисто механическим. Это опять противоречие — но оно, если угодно, делает все-таки честь Аристотелю. Он не захотел в угоду стройности своей теории закрывать глаза на действи­ тельность и предпочел лучше быть непоследовательным, чем не видеть и не признавать несомненных фактов. Это обстоятель­ ство, т. е. способность не связывать себя даже своей собствен­ ной теорией, и дало ему возможность так много сделать для развития естественно-научных исследований. И затем все-та­ ки учение о материи и форме, о возможности и действитель­ ности является основой аристотелевской метафизики. Отли-

166

чая форму от материи, возможность от действительности, он разрешает основные вопросы миросозерцания, не прибегая к сверхопытным допущениям и предпосылкам, на которых дер­ жится философия Платона, — а для него это было самым важным и существенным. Он получает возможность естест­ венного объяснения и естественных ответов на вопросы о том, как единое может быть множественным, каким образом созда­ ются общие понятия, как многие отдельные вещи образуют один вид, как душа и тело составляют одно целое. И главное, ему удается объяснить возможность возникновения отдельных вещей. Если материя и форма относятся одна к другой, как возможное к действительному, то понятна и их связь: ибо в самой идее о возможном уже заключается утверждение, что оно превратится в действительное. Аристотель под возможно­ стью разумеет не формальную или логическую возможность, но, так сказать, реальную возможность: материя, по самому существу своему, есть то, что подлежит превращению в дейст­ вительность; она, как говорит Аристотель, имеет естественное стремление к форме и, благодаря этому стремлению, на земле появляется движение и развитие. Форма дает завершение ма­ терии, она есть ее энтелехия, подобно тому, как душа есть эн­ телехия тела, т. е. делает из простой физиологической маши­ ны живого человека. Так что, если уже хотеть подобно тому, как этого хотели представители так называемой марбургской школы, видеть в древних философах предшественников Кан­ та, то, конечно, на это имеет несравненно большие права Ари­ стотель, чем Платон19. Я бы сказал решительнее: только Ари­ стотель и именно Аристотель может считаться во всех смыслах эллинским Кантом. Аристотелю, как и Канту, чуждо было сознание двойственности нашего мира, сознание кото­ рым определялась и двигалась мысль Платона. Основная мысль об имманентности идей нашему миру явлений до такой степени близка равно и Аристотелю и Канту, что даже и вы­ воды и средства доказательств их совпадают. И как это ни странно на первый взгляд, но учение Аристотеля о том, что материя существует только в возможности, в сущности совпа-

167

дает с учением Канта о «вещи в себе», которая, как мы в свое время увидим, также является предельным понятием и факти­ чески есть нечто δυνάμει δν, т. е. существующее только в воз­ можности. И затем, если говорить об Аристотеле, что он был μέτριος εις ύπερβολήν, то с тем же правом это можно утверждать и о Канте. И Аристотель и Кант были больше всего озабоче­ ны желанием установить пределы устремлениям человеческо­ го разума и таким образом обеспечить прочное основание для положительных наук. Со всем этим нам еще придется в свое время иметь дело. Я сейчас коснулся этого мимоходом для того, чтобы еще раз подчеркнуть то огромное значение, кото­ рое имел Аристотель в развитии положительных наук. Конеч­ но, при том состоянии знания, которое он застал в IV веке до Р. X., ему пришлось почти во всех областях прокладывать себе свой особый путь и мы не вправе были ждать и тем ме­ нее требовать от него, чтобы все, что он сделал, было непогре­ шимым и безошибочным. Достаточно и того, что он наметил главные пути. Он считал, что «признак знания есть возмож­ ность научить» (Metaph. I. 1, 18.)20 и проводил с замечательной последовательностью это свое убеждение. Может быть, глав­ ный смысл его замечательных в своем роде логических иссле­ дований — он ведь недаром считается творцом науки логи­ ки — именно сводился к тому, чтобы сделать знание общеобя­ зательным. Конечно, и Платон, и Сократ, и даже их предшест­ венники добивались того же. Но никто из них так тщательно не стремился устранить из области научного исследования всякую возможность фантазии и произвола. У Сократа, мы помним, был демон; Платон говорил об анамнезисе, переме­ шивал свои научные исследования изложениями мифов. Ари­ стотель же в своей трезвости никогда не позволяет себе со­ блазняться вымыслами. Он ищет прочной и доказанной истины. И хотя, конечно, может быть, непосредственным по­ водом для его логических изысканий послужили бесконечные споры школ и партий, но несомненно и то, что он интересо­ вался теорией познания уже в том смысле, в каком и мы ин­ тересуемся ею. Он хотел оправдать знание — и не пред други-

168

ми, а пред своей собственной научной совестью. В чем же состоит его теория познания? Иначе говоря, на чем, по уче­ нию Аристотеля, покоится и держится наше научное позна­ ние? Некоторые называют Аристотеля чистым эмпириком, т. е. полагают, что, по его учению, достоверность нашего зна­

ния имеет своим единственным источником опыт. Но это, бе­ зусловно, неверно и основано на недоразумении. Аристотель действительно сделал безмерно много для развития опытных наук. Он, пожалуй, может быть назван первым ученым евро­ пейского типа — так он старался и умел использовать все до­ ступные тогдашнему ученому способы исследования. Но основные принципы познания, т. е. те принципы, на которых познание держится и которыми оно оправдывается, он уже отнюдь не искал в опыте. В человеческой душе должна быть способность непосредственного знания, которое стоит выше и дает большую несомненность, чем всякое посредственное зна­ ние. И эта способность — в разуме, который, по Аристотелю, может иметь или не иметь познания, но который никогда не обманывает. Разум открывает основные, непреложные прин­ ципы, из которых самым неоспоримым, самым безусловным и наиболее признанным он считает так называемый закон про­ тиворечия, который он формулирует следующим образом: τό γαρ αυτό αμα ύπάρχειν τε καΐ μή ύπάρχειν αδύνατον τω αύτω καΐ κατά τό αυτό (Metaph. XI. 5, 2; Zeller. ΙΙ-2. 239) — т. е. что не может одно и то же в одно и то же время и в одном и том же отношении быть и не быть21. Для такого рода принципов, го­ ворит он далее, не может быть никаких доказательств. Можно только доказывать неправоту тех, кто утверждает противное. И в этом принципе никто сомневаться не может. Если, пишет он в другом месте, правда, что Гераклит отрицал закон проти­ воречия, то он мог только отрицать его на словах — т. е. мог высказывать такое суждение, но не мог искренно думать, что оно истинно. И этот принцип самоочевиден, т. е. его не нужно и невозможно доказывать или выводить из какого-либо иного положения. И, в самом деле, до настоящего времени в логике считается закон противоречия в одно и то же время и выс-

169