Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

стотеля. Ошибочно было бы, однако, думать, что в общей эко­ номии человеческого духовного творчества можно было бы обойтись без одного из этих великих людей. Оба они были и продолжают быть исторически необходимыми. И как бы мы ни ценили заслуги Платона, было бы величайшим легкомыс­ лием и непростительной поверхностностью не только отвер­ нуться, но хотя бы даже сколько-нибудь небрежно отнестись к Аристотелю. Заслуги его пред наукой вполне соответствуют его исторической роли и влиянию и без основательного и серь­ езного изучения Аристотеля ни один философ обойтись не может. — В чем же сущность его учения? Мы отчасти знаем уже те возражения, которые он представлял против платонов­ ской теории идей. Теперь посмотрим, как он сам определяет истину: «Что такое истина и ложь?» — спрашивает он. И от­ вечает: «Сказать о существующем, что оно не существует, или о несуществующем, что оно существует, есть ложь; сказать же, что существующее существует, а несуществующее не сущест­ вует — истина» (Metaph. IV. 7)9. И еще: «Истинное утвержда­ ет то, что связано меж собой, и отрицает то, что не связано; ложное же высказывает противоположное этому» (Metaph. VI. 4)10. Оба эти определения считаются классическими, и они этого вполне заслуживают. Но до какой степени они дале­ ки от того понимания истины, которым определялось направ­ ление философской мысли Платона! Для Платона, как вы по­ мните, весь наш мир представлялся несуществующим. Мы

помещаемся в подземелье, в пещере и обращены к существую­ щему спинами; видим же только призраки, тени существую­ щего, — стало быть, такое, о чем предположить, что оно суще­ ствует, уже будет величайшим заблуждением. И утверждать, что такие-то тени связаны между собой, такие-то не связа­ ны, — Платону кажется просто праздным делом. «Думаешь ли ты, — спрашивает Сократ Главкона, — что прозревшего, по­ знавшего истину человека могли бы еще прельщать почести, похвалы и награды, раздаваемые тем из обитателей пещеры, которые быстрей других умели улавливать движение теней, помнили тверже, какие тени прошли раньше, какие после или

155

какие прошли все вместе и которые, благодаря этому, могли предсказывать появление новых теней, и станет ли он завидо­ вать тем, кто в этой темнице считается наиболее могуществен­ ным и славным? Не предпочтет ли он, как Ахилл у Гомера, прожить всю свою жизнь как последний поденщик, чем вер­ нуться в свое прежнее положение и к своим прежним иллю­ зиям? — Я уверен, — отвечает Главкон, — что он предпочтет какие угодно страдания, только бы не возвращаться к преж­ ней жизни» (Платон. Государство. 516а). — Так смотрел Пла­ тон на истину. Не в том дело, чтобы о тех тенях, которые свя­ заны, утверждать что они связаны, и о тех, которые не связаны, утверждать, что они не связаны. Главная задача че­ ловека, стремящегося к истине, вырваться из пещеры и вмес­ то мнимой, воображаемой действительности приобщиться действительности настоящей. Этой задачи Аристотель не при­ знает. Все усилия его ума направлены на исследование имен­ но той действительности, которую Платон считает призрач­ ной. Для Аристотеля действительно существуют не идеи вещей, а отдельные, единичные вещи, т. е. не лев в себе, не лошадь в себе, не человек в себе, а этот отдельный лев, эта живая, стоящая пред нами лошадь, этот человек, с которым мы беседуем или на которого мы глядим.

Таким образом, определяя сущность истины, Аристотель сразу ограничивает задачи философии, делает их позитивны­ ми, положительными. И как мы дальше увидим, Аристотель систематически и настойчиво, всегда и везде озабочен именно тем, чтобы найти границы, пределы науки философии. Тут в нем особенно ярко сказалась эллинская черта — стремление во всем не переходить границы: μηδέν άγαν. Аристотель явил­ ся как бы воплощением этой сдержанности и умеренности. Один из его биографов говорит про него, что был μέτριος εις ύπερβολήν что в буквальном переводе значит: «умеренный до чрезвычайности». И, я думаю, основная, наиболее существен­ ная разница между философией Платона и Аристотеля лучше всего может быть выражена, если мы будем иметь в виду, в чем они оба видели предельные задачи, поставляемые жизнью

156

человеческой любознательности. Мы помним, что и Платон и Аристотель равно считали, что философия начинается с удив­ ления - δια τό θαυμάζειν (Metaph. I. 2, 928b; Zeller. II-2. 162).

Но способность удивляться у Аристотеля кончалась раньше, много раньше, чем у Платона. Там, где Платон еще удивлялся

испрашивал, там Аристотель уже считал, что он понимает, и, по-видимому, его раздражение против учителя именно тем и вызывалось, что Платон и сам чувствовал и в своих слушате­ лях вызывал беспокойство тогда, когда, по мнению Аристоте­ ля, уже наступал момент положить конец всякого рода сомне­ ниям и треволнениям. И в этом, как это ни странно, источник силы и значительности Аристотеля. Ограничив и сузив свои задачи, он их сделал более осуществимыми. Взойти по крутой

искалистой тропинке туда, где вместо теней предметов мож­ но увидеть настоящие предметы, человеку, по убеждению Аристотеля, не дано, ибо этих истинных, по Платону, предме­ тов нет нигде. Стало быть, и нужно бросить мысль о каком-то ином, более совершенном мире, и, приняв настоящий наш мир, в котором мы живем, за единственный действительный мир, постараться как можно более тщательно и добросовестно узнать и понять его. Стало быть, первая задача Аристотеля — доказать неосновательность платоновской теории идей, т. е. теории, утверждающей, что идеи суть независимые сущности, вечные прообразы отдельных вещей, наблюдаемых нами в мире. Причем отнюдь не следует думать, что Аристотелем в его критике учения Платона руководило какое-нибудь мелкое чувство зависти или соревнования. Аристотель слишком серь­ езен и глубок и единственным его побуждением было стрем­ ление к истине. Но если допустить, что и истины способны к соревнованию, что истина позитивизма чувствует, что она не может жить до тех пор, пока идеализм не вырван с корнями из человеческой природы, — в таком случае можно, конечно, говорить о соревновании и о борьбе между Аристотелем и Платоном. Такая борьба была, и борьба на жизнь и на смерть, но это уже не борьба людей, а миросозерцании. И нужно ду­ мать, что до конца этой борьбы еще очень далеко. По крайней

157

мере в настоящее время непримиримость противоположных философских устремлений среди представителей этой науки осталась такой же, какой она была и в древнейшие времена.

И сейчас противники не только спорят, но и враждуют между собой, словно чувствуя, что поделить истину нельзя: она дол­ жна достаться той или иной стороне. Это чувствовал и Ари­ стотель, и этим, только этим, конечно, объясняется его раздра­ жение и резкие нападки на учителя. Этим же объясняется и неутомимость в его стараниях опровергнуть мировоззрение учителя. В разных сочинениях и по различным поводам он все возвращается к теории идей, стараясь как можно более на­ глядно и убедительно выяснить ее несостоятельность. Каковы же эти возражения? Аристотель, как и Платон, не отрицает, что знание должно быть знанием не отдельного, а знанием об­ щего. Мы не можем знать всех слонов, всех лошадей, всех лю­ дей, всех растений и т. д. Мир вещей необозрим и бесконечен, и если бы знание состояло в том, что нужно изучить в отдель­ ности каждую былинку, каждый лист на каждом дереве, каж­ дую песчинку и т. д., мы бы никогда ничему не научились. Поэтому, если возможно знание, то это будет знание общего, знание листа вообще, знание лошади вообще, человека вооб­ ще. Мы знаем, что лошадь можно приручить, а волка — нель­ зя. И уже каждая лошадь, которую мы видим, нам с этой сто­ роны известна, и каждый волк тоже с этой стороны известен. Знаем, что лошадь — травоядное животное, и ей мы не запа­ сем для питания мяса, равно как и волку не предложим сена. И опять-таки нам нет надобности прежде изучить каждую от­ дельную встречающуюся лошадь и каждого волка, чтобы их знать. Мы знаем, что такое лошадь вообще, что такое волк во­ обще, и потому знаем, что нам нужно, и о каждой отдельной лошади, волке. То же и о других предметах — о воде, железе, дереве и т. д. Знание есть знание общего, и только потому знание возможно, что оно есть знание общего. Это Аристотель так же твердо помнит, как и Платон. Не менее хорошо он по­ мнит, насколько изменчив и непостоянен окружающий нас мир чувственно воспринимаемых вещей: об этом ведь слиш-

158

ком много говорили все предшественники Аристотеля и ему было ясно, что наука должна в изменяющемся и преходящем найти неизменное и постоянное. Но, как я уже говорил рань­ ше, из этих положений он отнюдь не делает того вывода, ко­ торый сделал Платон, что наряду с миром отдельных вещей есть еще один мир общих понятий или идей и что этот по­ следний мир есть единственно реальный и действительно су­ ществующий. Наоборот, всю силу своей критики он направля­ ет против такого вывода: он не только ни на чем не основан, но приводит к бесчисленным противоречиям и, главное, не достигает своей цели, ибо не объясняет нам мира явлений, а лишь показывает его невозможность. Прежде всего допущение иного идеального мира, по мнению Аристотеля, есть, как я вам говорил, чистейший самообман — берутся обыкновенные вещи — лошадь, человек, ϊππος, άνθρωπος, приставляется сло­ вечко αυτό (само-) и выходит как будто бы что-то новое: αύτοάνθρωπος, αύτόϊππος, т. е. идея вещи, в то время как содержа­ ние, значение вещи остается неизменным. Получается ненужное удвоение мира. Затем — бессмысленно и невозможно отделять идеи от вещей, п<отому> ч<то> сущность вещи неразрывно с этой вещью связана, — это особенно настойчиво подчеркивает Аристотель и в этом, как вы уже могли понять из предыдуще­ го изложения, основной пункт его расхождения с учителем. Он не хочет и не может признать иного мира, кроме нашего, и в ином мире видеть мир действительный, а наш мир счи­ тать только призрачным, кажущимся. Поэтому для него «об­ щее» или идея находится не вне вещей и отдельно от них, а в вещах или, как принято говорить в философии, не транс-

цендентно, а имманентно нашему миру. И он возражает Пла­ тону, что, если мы признаем идею реально существующей, то тогда она сама становится уже единичной вещью, а, стало быть, должна иметь над собой прообраз. И тогда получится у нас идея идеи и идея идеи идеи и т. д. до бесконечности. Так что, по убеждению Аристотеля, теория идей Платона совер­ шенно не выдерживает критики и должна считаться ни на чем не основанной. И сверх того, говорит он, она не выполняет

159