Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

своего назначения: она ставит своей задачей объяснить мир явлений — но ничего не объясняет. «Ибо, — говорит он, — они (т. е. идеи) не могут быть причиной движения или ка­ кой-либо иной перемены. И они нисколько не облегчают зада­ чи научного познания вещей (ибо не являются их сущностью, иначе они были бы в вещах)... Так что, — повторяет он во второй раз, — называть идеи прообразами и утверждать, что вещи лишь причастны к ним, лишь пустая болтовня и поэти­ ческая метафора» (Metaph. XIII. 5. начало)11. Т. е., по мнению Аристотеля, можно говорить так, но нельзя себе представить такое отношение между идеями и вещами, о котором говорит Платон. В платоновских идеях нет движущего принципа; они не могут быть поэтому конечными причинами, началами.

Таковы в общих чертах, конечно, возражения, представ­ ляемые Аристотелем против теории идей Платона. И, если не за всеми этими возражениями, то за некоторыми из них и сейчас многие признают решающее значение. Так, например, Целлер говорит: «Среди оснований, которые приводил Ари­ стотель против платоновской теории идей, два несомненно имеют решающее значение. Во-первых, что общие понятия не заключают в себе сущности вещей, что, в лучшем случае, они обозначают только виды и роды, а не самые вещи; во-вторых, что они (идеи) лишены движущей силы, что они не только не объясняют, но делают даже прямо невозможными смену явле­ ний, нарождение и исчезновение и вообще всякое движение и связанные с движением естественные особенности вещей. В направлении его полемики нельзя не чувствовать духа естест­ воиспытателя, стремящегося установить твердую определен­ ность действительности и объяснить фактически существую­ щее. Способностью к отвлеченному мышлению Аристотель не уступает Платону, даже превосходит его тонкостью своей диа­ лектической мысли; но он признает только такие понятия, ко­ торые оправдываются опытом, соединяя в одно целое ряд яв­ лений либо сводя их к их причинам: у Аристотеля логический идеализм Платона сочетается с реализмом естествоиспытате­ ля» (Zeller. И-2. 302).

160

Так смотрит на дело Аристотеля Целлер, так же прибли­ зительно думал и Гегель. Но другие историки философии смотрят на дело не так. Например, Гомперц считает, что Ари­ стотель в некоторых вопросах был реакционером мысли и даже в своей полемике с Демокритом явился задержкой есте­ ственного развития научной работы, т<ак> к<ак> оспаривал в атомистической теории как раз то, что легло в основание со­ временного знания12. Другой современный исследователь Наторп доказывает, что вся полемика Аристотеля против Плато­ на имеет в своем основании ложное понимание теории идей последнего. Наторп даже прямо говорит, что Аристотель, как и все догматики, не способен был возвыситься до понимания точки зрения Платона, который еще 2500 лет тому назад уже высказал положения, легшие в основу так называемой крити­ ческой философии Канта13. Но и в нападках Гомперца и в резких суждениях Наторпа нужно видеть односторонность философских школ, к которым они принадлежали. Целлер объективнее, спокойнее, а потому и справедливее оценивает результаты деятельности Аристотеля. Нельзя, конечно, при­ нять Аристотеля и отвергнуть Платона. Я уже говорил вам и еще раз повторю, что оба они сыграли в истории философии колоссальную роль. Так что, в конце концов, правильнее всего вместе с Шеллингом сказать; «Тот, кто не освоится с Аристо­ телем и не использует его идей, как оселка для отточения собственных понятий, тот не создаст ничего прочного в фило­ софии»14. Поэтому мы теперь обратимся к обстоятельному ознакомлению с положительной стороной учения Аристотеля. Мы уже знаем, что Аристотель не принимал учения Платона о том, что только общие понятия имеют реальность, т. е. дей­ ствительно существуют, а отдельные вещи существуют только призрачно. Но как же тогда представлял он себе отношение общих понятий к отдельным вещам, т. е. лошади вообще, льва вообще, дождя вообще — к той живой лошади или к тому жи­ вому льву, которых мы видим пред собой, или к тому дождю, который сейчас идет? Это основной вопрос, которым опреде­ ляется содержание метафизики Аристотеля. По его мнению

161

основная ошибка Платона состояла в том, что он отделил об­ щие понятия от отдельных вещей и гипостазировал их, как отдельные самостоятельные сущности. В противоположность Платону, Аристотель учит, что идеи суть не единое наряду со многим, т. е. отдельно существующее от многого, а единое во многом — по-гречески: не εν παρά τα πολλά, a εν κατά πολλών (Anal. Post. I. И, нач.; Zeller. И-2. 309). А раз так, раз идеи, т. е. единое, общее многому, не имеет самостоятельного отде­ льного существования, а существует в другом, т. е. в единич­ ных предметах, то они уже не могут называться сущностями или субстанциями. Ибо сущность или субстанция, по самому

смыслу этого слова, есть всегда то, что первоначально сущест­ вует, чему одному только и может быть приписано существо­ вание, в истинном смысле этого слова. И этой самостоятель­ ной и независимой ни от чего сущностью (ουσία), единственно заслуживающей предиката бытия (είναι), по Ари­ стотелю, является каждая отдельная вещь, а не общее о ней понятие, т. е. не человек вообще (не ö άνθρωπος), не лошадь вообще (не ό ϊππος), а этот отдельный, живой человек (τις άνθρωπος) или эта лошадь, которая перед нами (τις ίππος). Это положение на первый взгляд кажется вполне ясным и неопро­ вержимым. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что оно таит в себе серьезные и глубокие противоречия. Сущ­ ность, говорит Аристотель, в отдельных вещах. Но тогда что будет предметом изучения или предметом знания? Несомнен­ но, что наука должна быть направлена на изучение сущности. Стало быть, она должна изучать все отдельные вещи и при­ том каждую вещь особо. Но, помимо того, что это совершенно невозможно, ибо вещей бесконечное количество и они посто­ янно возникают и исчезают, — если изучать каждую вещь в отдельности, мы можем только знать, что было, а о том, что будет, не можем знать ничего, ибо будущих отдельных вещей еще нет, значит — их изучить нельзя. И сам Аристотель очень хорошо знает и постоянно утверждает как основной свой принцип, что предметом знания и науки является не частное, а общее. Но тогда получается у него непримиримое противо-

162

речие. Предметом знания должно быть общее. Но вместе с тем предметом знания должна быть сущность, субстанция, то, что в вещах является главным, основным. Но если сущность в отдельных вещах, а предметом науки должно быть общее, то, стало быть, либо наука есть наука не о сущем, а о том, чего нет, — о не сущем, тогда она не наука; либо наука есть наука об отдельных вещах — но тогда тоже, значит, нет никакой на­ уки. Тщетно многие комментаторы и историки философии пытались примирить это противоречие в учении Аристотеля и найти ему какое-нибудь оправдание. В конце концов, даже комментаторам, наиболее расположенным к нему, пришлось отказаться от всяких попыток такого рода. Так что даже Швеглер в своем прославленном комментарии к «Метафизи­ ке» Аристотеля принужден открыто признаться, что на вопрос о том, как примирить утверждение о субстанциональности от­ дельных вещей с положением, что предметом науки является общее, у Аристотеля нет ответа. «Он много раз подходит к этому вопросу, но нигде не дает окончательного и исчерпыва­ ющего ответа, так что это противоречие проходит через всю его систему до ее малейших разветвлений»15. И Целлер, кото­ рый, как мы видели, так высоко ценит заслуги Аристотеля, говорит почти то же: «Нам ничего не остается, как признать в этом пункте не только пробел, но вопиющее противоречие, которым проникнута вся система нашего философа»16. Я оста­ новился так подробно на этом вопросе ввиду того, что тут кроется одна из основных и доселе удовлетворительно не раз­ решенных трудностей теории познания. Так что, если Аристо­ тель, стараясь избавиться от замеченных им у Платона в его теории идей противоречий, сам все же не мог избавиться от противоречий не менее роковых, то объясняется это не не­ достаточной проницательностью того или иного или их не­ брежностью, а трудностью самого вопроса. Эту трудность оба

чувствовали, и учитель и ученик; ее превосходно видели и по­ следующие философы, древние, новые и новейшие, и все пы­ тались, как могли, справиться с ней. Но все же, говорю, до на­ стоящего времени бесспорного решения вопроса у нас нет,

163

несмотря на то что в новейшее время теории познания прида­ вали такое громадное значение и так много ею занимались, что, собственно говоря, можно сказать, что она заслонила со­ бой все остальные философские вопросы. И обыкновенно от того или иного разрешения этого вопроса — т. е. вопроса о предмете знания уже зависит и общее философское мировоз­ зрение человека. Или, если хотите, и наоборот: от общего ми­ ропонимания зависит и выбор теории познания. Платон чув­ ствовал призрачность нашего мира и потому полагал сущность предметов трансцендентной вещам, т. е. вне их на­ ходящейся; Аристотелю наш мир представлялся не требую­ щим никаких исправлений и перемен, и он видел в предметах и вещах действительно существующую, истинную реальность. От противоречий же, которые связаны с таким миропонима­ нием и которые он ясно видел, он старался избавиться, как мог: прежде всего отрицательно — тем, что доказывал несо­ стоятельность платоновской теории идей, а затем и положите­ льно, пытаясь давать посильные объяснения каждый раз, ког­ да выступала несогласованность принятых им основных положений. Он так ставит вопрос (Metaph. III. 4, начало):

«С этим учением (т. е. с учением о том, что сущность заклю­ чается в единичных вещах, а знание имеет своим предметом общее) связан труднейший вопрос, который безусловно необ­ ходимо исследовать и к исследованию которого мы теперь пе­ реходим. Если кроме отдельных предметов нет ничего сущест­ вующего, а отдельных предметов бесконечное множество, то как возможно об этих бесконечно многих иметь знание? Ибо ведь мы познаем все лишь постольку, поскольку есть единое, всегда себе равное, и поскольку есть общее»17.

В связи с так поставленным вопросом находится просла­ вившееся учение Аристотеля о материи и форме. Аристотель, вслед за Платоном, подчеркивает разницу между единичными предметами и общим. И в том он остается верен учителю, что чувственные восприятия не дают истинного познания. Чувст­ венные данные касаются того, что возникает и исчезает, что может быть таким и иным, — словом, того, что происходит

164